В свете утопии |
Бедный, бедный Целан... Его подвёл свет колодезной звезды. Пауль Целан так долго всматривался в бездну, наконец бездна взглянула в него. Мартин Хайдеггер, его друг, хранитель его надежды, не смог ему помочь, или сам Целан не принял подмогу. Что-то сломалось в душе у поэта, тьма накрыла его и толкнула с моста Мирабо в мутные воды Сены. Просвет и мутные воды. Говорят, за всё надо платить. Но это бесчеловечно...
Целан - один из любимых моих поэтов. Ему я многим обязан. Его дар удивителен, пугающе-откровенен, он одинок на своём тёмном пути, оборвавшимся на злосчастном мосту. Но о поэтическом лучше всего говорят сами поэты. Поэтому я просто решил опубликовать отрывки из замечательной статьи Ольги Седаковой. Пусть она говорит:
Пауль Целан
Заметки переводчика
[Классический модернизм, или пламенеющий модернизм, - очень высоко взятая нота европейского творчества, огромное напряжение интеллектуальных, формальных и душевных возможностей. Он многого требует от своего читателя (слушателя, зрителя) - так много, что до позднейших времен его «неевклидов» опыт оказался почти не усвоен ( так же, как в обывательский опыт так и не вошли естественно-научные перевороты ХХ века; в нашей обыденной «научной картине мира» по-прежнему правит ньютонова механика). Если бы модернизм был в самом деле включен в магистральную линию движения европейского искусства (иначе говоря, если бы в школе ставили двойки тем, кто отказывается понимать «Улисса» и не хочет слушать Веберна, поскольку это «сумбур вместо музыки»), очень, очень многим пришлось бы признать себя «вышедшими из игры», потерпевшими фиаско в качестве «людей культуры». Но этого не случилось. Модернизм остался островом, который культурное человечество благополучно обогнуло, прихватив там, правда, кое-какие, совсем мелкие «находки», формальные навыки вроде «монтажа» (которыми оно украсило рутинный психологический реализм), но не главное: не небывалое напряжение модерна, не его готовность идти до конца, за пределы обитаемой ойкумены. Точнее было бы назвать это обитаемой психической реальностью: душевное пространство модернизма - Lichtung, разрыв времени, взрыв, молния, момент неприкровенности. Такое пространство не только не застраивают, не заселяют и не обставляют своей психической мебелью - в нем и задержаться-то на лишний миг не получится. Этот просвет, эту моментальную вершину, эту волнующую новизну душа нашей цивилизации оставила в стороне как странный эпизод, который к общеобязательным опытам не относится, как hors d’oeuvre своего основного сюжета - и отправилась дальше, к покатым равнинам постмодерна.
Постмодернизм избавил от смущения тех, кто не чувствовал в себе способности выйти за пределы классической физики смысла всерьез, а в качестве немудрящей и ничего от тебя не требующей игры, которую он предложил, это оказалось проще простого. Читателю Хайдеггера придется потрудиться и сейчас, и, думаю, через двести лет - Деррида доступен каждому, а поскольку он «сменил» Хайдеггера, можно считать неудавшееся знакомство с «заумным» уже излишним.]...
[Разлука и утрата у Целана уже за плечами: его слово - слово Встречи, оно приходит, должно прийти в своей страшной и воскрешающей силе:
hoffen:
auf
sein hochstes, umrocheltes, sein
haderndes Wort
(надеяться:
на
Его лучшее, разъяренное, на Его
раздирающее слово).
Эта поэзия - не элегическая «наука расставанья», а страстные упражнения в некоей новой науке, науке невозможной, но предельно, единственно необходимой встречи. Наука ожидания и провокации такой встречи, вызов.
Позволим себе спросить: какой грамматической категории могло бы принадлежать то Слово, haderndes Wort, раздирающее слово, на которое надеется Целан в этих строках? Я почти уверена, что «блаженное слово» Мандельштама - имя. У Целана же, мне представляется, ожидаемое, провоцируемое слово - никак не имя. Скорее всего, здесь должен прозвучать глагол повелительного наклонения, глагол, подобный тому, который звучит в начале Книги Бытия - или в эпизодах евангельских чудес: «Хощу, очистися!».
Читая и переводя Целана, я с необыкновенной ясностью и едва ли не впервые почувствовала глагольность библейского повествования, которое так не похоже на наши привычки думать о «последних вещах», что мы забыли о самой возможности другого видения.
В удивительной центрированности на глаголе, иначе говоря, на действии - куда больше, чем в разорванном искалеченном синтаксисе, - мне видится самая существенная новизна лирической речи Целана. И поскольку слово, во всей его грамматической конкретности, и есть дело поэта, эта новизна необычайно богата последствиями. В сущности, Целан предлагает нам новую грамматику созерцания - новый его непредметный предмет.
В созерцании имен, которое знакомо нам по русской поэзии, да, вероятно, по всей европейской поэзии христианской эпохи, присутствует молчаливая предпосылка некоего второго мира, «иного мира», существенно иной реальности, вне времени и протяженности, умопостигаемой или вечной. В привычном употреблении ее можно назвать платонической. Созерцание идей или форм, которые, вообще говоря, представляют собой вещи - вещи иной природы, умопостигаемые, но тем не менее вещи. Навык овеществления созерцаемого, даже если это созерцаемое содержит в себе динамику и действие, сильнее, чем любая мыслительная установка. Мир этого созерцания - отграниченные, вынутые из времени умопостигаемые «вещи», «формы вещей». Из таких «вещей» состоит метафизика, они расставлены на ее космических стеллажах. Помимо таких «вещей», за ними, остается «Ничто», некая антивещь, антиформа, которая также каким-то образом может быть созерцаема.]...
[Итак, с изумлением вглядываясь в язык и словарь Целана, я не находила им русских соответствий. И, пожалуй, последней помощью и подсказкой для меня оказалась кассета с авторским чтением. Когда я услышала голос Целана, произносящего собственные стихи, я что-то поняла - и сразу. Такого авторского чтения я не ожидала.
Естественно, это чтение не актерское, не декламация: никаких выделений, смысловых членений, звуковых эффектов, никакого желания показать товар лицом. Этого-то ожидать было как раз естественно. Поэты, как правило, этого не делают. Актерское чтение прозаично. Это, по существу, драматически раскрашенная психологическая обыденность. П. Валери, давая уроки чтения стихов актерам, предлагал им радикальное решение: не подниматься к стиху от прозы, а спускаться к нему от пения. Так поэты и делают, и мы слышим, что от пения они при этом не могут освободиться вполне, что оно владеет ими и меняет их голос, делая его чаще всего каким-то дискантом. В любом случае голос читающего собственную вещь поэта - не его голос.
Что удивляло в чтении Целана, так это свобода его голоса от лирической одержимости - вещь, как будто совершенно не предполагаемая его мощными, часто пугающими, магически темными образами. Нет, это не был уход от музыкальности, но включение другой музыки - другой и совсем неожиданной. Ровные звуковые волны; тихие, как бы снисходящие, щадящие мягкие тоны - так взрослые говорят детям.
Это произнесение мне что-то подсказало. Оно мне подсказало то, что автор этих пороговых стихов каким-то образом ДЕРЖИТ СЕБЯ В РУКАХ [выделено word-man'ом]. Что это не романтизм, не эксцесс, не агрессия, наоборот - это укрощенное сообщение. Вот что требовалось понять. Что разговор идет не в психологических категориях, как у экспрессионистов (о которых Рильке сказал, что они выплескивают на мир раскаленную лаву собственных чувств, и предметы застывают в этих случайно схваченных позах, в застывшей лаве). Что позиция Целана - это более сложная позиция, позиция уже за пределами психологического драматизма и самовыражения. Строки, разорванные в графической передаче, этот голос, не отмечая разрывов, связывал в общую ритмическую волну - в какой-то довольно простой и почти монотонный ритм. За ним и следовало идти. Не стих был единицей этого ритма, как можно было представить, читая их на бумаге. Графически это был верлибр, акустически - длинный эпический стих.]
Полный текст этой статьи Ольги Седаковой находится здесь. Очень советую прочитать её полностью.
Статья взята с сайта http://magazines.russ.ru/
Авторское исполнение Целаном его "Мандорлы":
А это Целан читает свой знаменитый "Псалом", тот самый:
« Пред. запись — К дневнику — След. запись » | Страницы: [1] [Новые] |
Исходное сообщение Клоунесса-
Все бы были такими "бедными", как Целан... никакой колодез его не подводил, Лёнь. О великих людях так сказать нельзя.. А Целан - великий Поэт.
Исходное сообщение word-man
Клоунесса- , нет, можно сказать что он видел. Великое Ничто.
Исходное сообщение Клоунесса-
word-man , можно назвать это - Великим Ничто, можно назвать Звездой, можно еще много слова подобрать. Смысл в чем этих объяснений, которые ничего не объясняют?
Исходное сообщение Клоунесса-
Исходное сообщение word-man
Клоунесса- , нет, можно сказать что он видел. Великое Ничто.
"Роза-Ничто"
Исходное сообщение Енни
Леня, дорогой, спасибо тебе за этот пост.
И в частности, за предисловие к нему.
Хотела написать тебе развернутый комментарий, но передумала -
нет ничего, что стоило сказать, и слишком много для произнесенья.. (с) )
Исходное сообщение word-man
Но, кстати, перевод "Псалма" Седаковой тоже так и не справился с разницей в языках. В Сети существует девять переводов "Псалма". Нельзя сказать что все они идеальны.
Исходное сообщение tatiana_smotrova
Исходное сообщение word-man
Но, кстати, перевод "Псалма" Седаковой тоже так и не справился с разницей в языках. В Сети существует девять переводов "Псалма". Нельзя сказать что все они идеальны.
Ты сравнивал с подстрочником?
Ответ на комментарий tatiana_smotrova
« Пред. запись — К дневнику — След. запись » | Страницы: [1] [Новые] |