Skaz обратиться по имени
Когда-то при чтении книги "Бездна голодных глаз" меня сильно потряс вот этот отрывок Пятница, 18 Сентября 2009 г. 17:51 (ссылка)
Есть вещи настолько серьезные, что по их поводу
можно только шутить.
Н. Бор
– Хорош притворяться, – услышал я знакомый голос и получил щелчок по лбу. Как ни странно, он прояснил муть в сознании. Радикально.
Я сидел на диване, в отлично мне знакомой квартире Стаса, в руке у меня был зажат бокал со смесью коньяка и шампанского, в другой – зажженная сигарета, а рядом со мной на диване, на том же продавленном, залитом множеством напитков и прожженном обилием окурков диване – Мом, все в том же экзотическом халате-хламиде, вышитых бисером остроносых тапочках на босу ногу и с длинной-предлинной коричневой сигаретой в зубах. Мом хитро щурился и улыбался, пуская в потолок аккуратные колечки дыма.
С трудом повернув голову в другую сторону, я обнаружил Сарта – вроде бы слегка помолодевшего и совершенно неуместного в панельной малогабаритке. На Сарте болтался бурый балахон, и из широкого рукава выглядывали худые пальцы, цепко обхватившие ножку бокала. Кажется, он предпочитал коньяк в чистом виде. Впрочем, на журнальном столике перед ним выстроилась целая батарея разнокалиберных бутылок, большей частью полупустых. Я с ужасом понял, что мои галлюцинации добрались до тщательно охраняемого бара отсутствующего Стасова папаши.
Сарт потер указательный палец.
– Однако, лоб у вас, молодой человек… – он не закончил фразы и, поставив бокал на столик, принялся стаскивать с себя балахон. Под ним обнаружился весьма щегольский костюм-тройка, темно-серого цвета, «с искрой»; кроме того, на Сарте была белоснежная рубашка, и на шее красовался строгий галстук того же цвета, что и костюм. В таком виде Сарт стал почти неузнаваем.
– Ну вот, мы все в сборе, – довольно заметил Сарт. – Какая у нас будет культурная программа? По типу: спрашивайте – отвечаем, или исповедь на заданную тему? Я, между прочем, тебя спрашиваю, Молодой, – Сарт замолчал и занялся коньяком, время от времени поглядывая на Мома, которого почему-то называл Молодым.
– Ну, это не от меня зависит, – протянул тот, жмурясь сквозь табачный дым. И теперь оба загадочных собеседника смотрели на меня. Надо было говорить. И я заговорил.
Но сначала я поднялся, прошлепал к книжному шкафу и зарылся в него по уши. И когда я вынырнул из створок, то в руке моей был потрепанный томик с терракотовым кентавром на обложке. Кентавр с недоверием разглядывал короткую красную стрелу.
Я нашел нужное место.
«Все презирающий Мом, – вслух прочел я, – Мом-насмешник, бог и сын Ночи, признает ложь единственной основой миропорядка и жизни; и поэтому считает, что всех правдивее тот, который лжет. Отсюда и прозвище «правдивый ложью». Коварные советы Мома были мудры и в то же время гибельны для следующих им».
– В самую точку, молодой человек, – пробормотал Сарт, сделав ударение на слове «человек». – Отвечай, Молодой… Он ведь тебе не верит. И правильно делает. Так что придется… оправдывать выбранное имя.
– Да уж придется, – тихо процедил Мом.
Дверь с гнусавым скрипом приотворилась, но Мом снайперским щелчком послал окурок в образовавшуюся щель. В коридоре кто-то ойкнул, и дверь поспешно прикрыли. Я поморщился.
– Придется, – повторил Мом. – И для начала… Что ты знаешь о Бездне, человек? О Бездне Голодных глаз?
Я пожал плечами. Что мог я знать? Чувствовал – да, догадывался – пожалуй, боялся – наверняка… Но знать?!
– Хочешь, я растолкую тебе его жест, Молодой, – вмешался Сарт. – В переводе на общеупотребительный будет примерно так: а кто его знает?
– Я знаю, – оборвал его Мом. – Или почти знаю. Я был там. Я был частью Бездны. Я и сейчас…
Он осекся и помолчал.
– Как ты представляешь себе ад, человек? – неожиданно спросил Мом.
– Жара, – не задумываясь, сказал я. – И скрежет зубовный. Рога и хвосты.
– Похоже, – задумчиво сказал Мом. – Так вот – Бездна гораздо хуже. Ни смолы, ни хвостов, ни котлов. Ни времени, ни пространства. Ни вашей обожаемой материи… Ничего. Сплошной скрежет зубовный. Беззвучный и бессмысленный. Каждый носит в себе частицу Бездны, но не каждый попадает в нее. И никто не возвращается. Как из ада.
– Орфей вернулся, – сказал я.
– Да, Орфей, – согласился Мом. – И я.
Сарт подумал – и промолчал.
– И я, – повторил Мом. – Но она все еще держит меня. Вы не знаете, что это такое – побывать в Бездне Голодных глаз, хотя вы оба проходили сквозь нее. Но одно дело – пройти, и совсем другое – превратиться в часть Бездны. Даже тебе, Сарт, я не желаю этого.
– Я оценил твои слова, Молодой, – Сарт шепнул это совершенно неслышно, и я не успел осознать странный подтекст его фразы.
Мом пропустил реплику Сарта мимо ушей.
– У Бездны есть сущность – много сущностей, слитых воедино – но нет и не может быть существования. И поэтому она пронизана страстным всеобщим стремлением – осуществиться. Быть. В том мире, откуда пришел я, Бездна уже пыталась реализоваться через Книгу Последних, но Книга внезапно обрела собственную сущность и вышла из-под контроля. Локальные прорывы на Землю неизменно терпели фиаско – носителей, как правило, убивали, считая их «одержимыми дьяволом». Две сущности в одном теле почти всегда дают подобный эффект, а на вытеснение «хозяина» у одиночных попыток не хватало мощности. Мне повезло совершенно случайно… хозяин был безумен.
Но и в том мире, где побывал ты, была своя неудачная проба – Черный ветер. Увы, в последний момент три человека одновременно воссоздали высший витраж, составленный Сартом сто пятьдесят лет назад…
Я посмотрел на Сарта. Он не отрывался от коньячной желтизны бокала, и дорого бы дал я за то, чтобы увидеть стоящее перед ним в прозрачной топазовой дымке… Сарт почувствовал мой взгляд и отрицательно покачал головой.
– Но на этот раз осечки не будет! – голос Мома зазвенел. – Бездна нашла необходимое! Нашла «линзу», человека, способного вобрать в себя всю ее сущность, сфокусировать ее и выплеснуть в людей с такой силой, что их исконные сущности будут вытеснены – и Бездна займет освободившееся место! Я успел, успел подготовить тебя; иначе она не выдержала бы, а я не готов, я не умею, и снова… Но я успел! Ты дал им веру: Городу – одну, Степи – другую, и они узнали, что инакомыслящих должно убивать, и объединились для этого. Армии сойдутся на равнине, огромные, бесчисленные армии – и ты войдешь в образ Бездны, и Бездна через тебя войдет в них. Великий спектакль – и последний!…
Тишина присела на диван с нами. Говорить было не о чем. Любой мой вопрос прозвучал бы фальшиво. Я поверил Мому. Воистину верую, ибо нелепо… И он ответил на непроизнесенное.
– Читай, – Мом бросил мне газету. – Внизу, на третьей странице.
То, что он имел в виду, я нашел почти сразу. В разделе «Криминальная хроника».
«27 октября, около трех часов утра, в районе площади Поэзии сошедшим с рельс трамваем пятого маршрута был сбит мужчина, имеющий при себе удостоверение труппы театра «У виадука». Удостоверение выдано на имя Алекса Сайкина. Свидетелей происшествия убедительно просим позвонить по телефону 33-17-49».
Я перевернул газету. На ней стояло завтрашнее число. Через полтора часа оно станет сегодняшним. Третий звонок. Трамвайный.
– Ладно, – сказал я, комкая газету. – И на том спасибо. Одна надежда на логику… Если есть Бездна – что-то должно быть ее антиподом. Если есть ад – должен быть рай. А иначе, действительно, впору… Выходит три яруса: средний – наш, человеческий, и с него можно попасть либо на нижний, в Бездну, либо на верхний…
– Сразу видно театрала, – Сарт вздохнул и поставил бокал на столик. – Богема… Первый ярус, второй… Ложи. Бельэтаж. Оркестровая яма. Весь мир – театр… И мы на галерке.
– Дело не в ярусах, – угрюмо сказал Мом. – Так все выходит слишком просто. Или слишком сложно. Тот выше, а этот – ниже… И спорить не о чем. А на деле выходит вроде квартиры… Вот мы где сидим? В комнате. Четыре стены, один потолок и одна дверь. Кто здесь сидит? Мы сидим, человеки. То есть вы – человеки… Разные миры, разные эпохи, но все – люди, и все – в одной комнате. А что, собственно, есть человек? А есть он, родимый – душа, обремененная трупом. Можно и помягче, но суть от мягкости не меняется. Вот ходит он, ест, спит, объединяется, плодится и размножается; и труп его, то бишь тело, изнашивается до полной неупотребимости. Тогда труп закапывают, а освободившаяся душа открывает дверь и…
– И шасть в другую комнату! – за Мома закончил я в том же нервозно-игривом тоне. – Выскакивает, значитца, моя сущность, начисто лишенная бренного существования, в другую комнату, а там… А там-то что, господа хорошие?!
– А бог его знает, что там! – вмешался в разговор Сарт. – Или он тоже не знает… Ты вот хоть раз умирал?
Я поразмыслил над сказанным.
– Да вроде умирал… – неуверенно сказал я. – Умирал, а потом… А потом – все та же комната, только в профиль.
– Вот видишь, – кивнул Сарт. – А я так вообще еще ни разу… Хожу из угла в угол, хожу… Пью вот. А Мом – он у нас умирал. Скинул тело и…
– И шасть в другую комнату! – с удовольствием повторил я и посмотрел на Мома. Он со злобой косился на Сарта, и вертикальные зрачки его, казалось, застыли в неимоверном напряжении.
– Дудки! – прошипел Мом. – Как у вас все замечательно получается!… Из комнаты вышел, в комнату попал! Там еще по коридору идти надо… Вот меня в нем и оставили, в коридоре-то! Хорошо хоть, еще один дурак нашелся, сам полез, вот мы с ним и махнулись… А так сунется душа ваша в комнату иную, ан нет – ждут ее в коридоре. Бездна Голодных глаз ждет!… Не проскочишь!
– Но ведь проскакивают, – предположил я. – Есть же такие…
– Проскакивают, – нахмурился Мом. – Есть такие, да не нам чета. Для такого душа шустрая нужна. С телом понятно – ему бегать надо, падать, драться, чтоб шустрее было, а с душой сложнее. Ей тоже выход нужен. Вкладывать ее, голубушку, надо – в слово, в дело, в других человеков… Она туда-сюда побегает и здоровее будет. Правда, тело тогда быстрее изнашивается, есть, видимо, закономерность… Но уж после смерти такая сущность и по коридору проскочить успеет. Не впервой…
Я забросил ноги на спинку дивана и попытался расслабиться. Ирония разговора грозила обернуться чем-то незваным, болезненным, незарубцевавшимся… Ишь, как он поворачивает… А если душу поберечь, не совать, куда не положено, но и в коридор не пущать?… Что нам, в конце концов, в одной комнате плохо?! Сколько народу так живет, и ничего живет, вполне…
– Можно и так, – пожал плечами Сарт, и я понял, что так никогда не смогу привыкнуть к его манере отвечать на чужие незаданные вопросы. – Можно, да сложно. Береженая душа без свежего воздуха портиться начинает. Так, чуть-чуть, с краю, понемножку… Тело здоровенькое, хорошее тело у таких, этого не отнимешь, но и оно когда-то сносится. А душа стоячая, болотная, по комнате побродит, оглядится и еще в кого-нибудь залезет, как одежду сменит… И гниет себе дальше, из тела в тело перебираясь. Пока совсем не разложится, как и не было ее… Только это ой как нескоро! Долгая история. Долгая и скучная. Колесо Сансары. Так что можно и из комнаты не выходить. Совсем.
Мом хищно осклабился и забарабанил пальцами по журнальному столику.
– А можно и по-другому, – медленно и ехидно протянул он. – Можно душу, сущность свою безразмерную, сменять… На власть, на знание, на цель – на разное, на что никакого тела и никакой душонки не хватит. Раз – и знаешь то, что иным неведомо; два – и открыты пути запретные; три – и судьбы чужие в кулаке зажаты. Там кусочек, здесь – кус, тут – кусище… Ан потом спохватился – а души-то и нет, и если и осталось что, так уж мимо Бездны не пройдет, и вечность тогда с овчинку покажется… Будешь всю вечность из коридора в комнаты через щели заглядывать!
Сарт поставил бокал, подошел к Мому и присел перед ним на корточки. Он долго и грустно глядел в глаза Мома, и тот не выдержал первым.
– Ты хотел обидеть меня, Молодой. – Сарт говорил очень тихо, и мне приходилось вслушиваться в каждое слово. – Но тебе это не удалось. Да, я сменял душу на цель. И у меня есть тело – вечное, неизносимое, есть рассудок – холодный и великий, есть власть – страшная, необъятная власть… И есть у меня скука – больше и ужасней тела, разума и власти. Я хотел вернуться домой – и вернулся, но внутри оболочки, зовущейся Сартом – пустота, провал без дна и будущего… Ничто не заполнит меня, и нет мне смерти, о которой молю я судьбу, молю – и все тщетно. Вечен я, в ком нет сущности, но и ты вечен, Мом-насмешник, хоть и есть душа в тебе, но столь сросшаяся с Бездной, что не отпустит она тебя… Вот и брожу я из угла в угол, из мира в мир, и ни крошки не осталось внутри бродяги Сарта; вот и лезешь из кожи ты, Мом, тщишься купить Бездне существование, чтоб дала она тебе вольную – и сам понимаешь, что не даст… Ты – великий режиссер, Мом – презритель, ты одеваешь многие сущности в одежды чужих тел – хрупкие, бренные, но столь притягательные для тех, кто имел и потерял существование, и растворился в Бездне Голодных глаз, чьи кричащие взгляды жадно смотрят из коридора. Я не в обиде на тебя, великий и несчастный режиссер Мом.
Да, Сарт был прав. Тогда, в первый раз, Мом лгал. Он не зритель. Он – режиссер.
Мом потер ладонями виски, сморщился и, осторожно обойдя присевшего Сарта, подошел к телевизору.
– Сейчас, сейчас… – бормотал Мом, щелкая выключателем и мучительно вглядываясь в тусклый экран, никак не желавший разгораться, – сейчас… Я вам покажу… Аргументы вам подавай… Я вам предъявлю аргументы! Не по теме немного, но сойдет… Продавать души – на это вы все мастера, а купить – слабо?! Я-то знаю… Только силой, только… сейчас, зараза…
Я отодвинул дрожащего Мома, не успев подумать о готовящихся неизвестных аргументах, встал на колени перед телевизором, и из радостно вспыхнувшего экрана на меня уставилось мое лицо. Мое лицо крупным планом, и я не сразу сообразил, что лицо старше меня лет на пятнадцать. Тяжелые носогубные складки, измочаленный лоб, мешки под глазами… отечное, нездоровое лицо. Потом камера отъехала, и открылась стойка бара с пузатыми матовыми бутылями, и рука невидимого собеседника взяла тонкую высокую рюмку и унесла ее за кадр. Мое лицо повернулось следом.
– Простите, ради бога, – сказало мое чужое лицо, глядя на край экрана, – вы не хотите продать душу? Нет? А купить? Тоже нет?… Жаль. Я бы мог со скидкой…