Пушкин и музыка. |
"ИЗ НАСЛАЖДЕНИЙ ЖИЗНИ ОДНОЙ ЛЮБВИ МУЗЫКА УСТУПАЕТ, НО И ЛЮБОВЬ - МЕЛОДИЯ!" А.С.ПУШКИН Уже полтора столетия звучат музыкальные произведения, написанные на стихи Пушкина, со сцен больших и малых театров, и концертных залов. Его произведения стали неотъемлемой частью мировой культуры. Слово Пушкина по- особому открывается через сочинения композиторов, которые писали музыкальные произведения на его стихи. Sviridov - The Snowstorm - Romance - PART 4 of 9
Одно из самых удачных воплощений поэзии Пушкина в русской музыке 20 века у Георгия Свиридова. Кстати, его первой творческой удачей в свое время стали именно романсы на стихи Александра Пушкина. Сегодня они признаны вокальной классикой и входят в репертуар многих выдающихся певцов. Через несколько десятилетий Свиридов, уже будучи признанным композитором, вновь обратился к поэзии Пушкина и создал произведение, которое стало значительным событием в музыкальной жизни. Это хоровой цикл "Пушкинский венок". Романс из Музыкальных иллюстраций к повести А.С. Пушкина “Метель” стал уже достоянием народной музыки. Вальс
Услышав в 1823 году романс на свои стихи, Пушкин был так очарован исполнением, что под влиянием этого посвятил стихи исполнительнице. Ею была княгиня Мария Александровна Голицына — внучка Суворова — великосветская дама, музыкант, певица. Свою благодарность Пушкин выразил в стихотворении, вот его отрывок: Давно о ней воспоминанье Ношу в сердечной глубине. Ее минутное вниманье Отрадой долго было мне. Твердил я стих обвороженный, Мой стих — унынья звук живой, Так мило ею повторенный, Замеченный ее душой. Вновь лире слез и тонкой муки Она с участием вняла. И ныне ей передала Свои пленительные звуки. Довольно: в гордости моей Я мыслить буду с умиленьем. Я славой был обязан ей, А, может быть, и вдохновеньем. БОРИС ГОДУНОВ Boris Godunov - Eugeny Nesterenko
Русская музыка всегда была неразрывно связана классической литературой, а русская опера все время ориентировалась на Пушкина. «Руслан и Людмила» — былинно-эпическая опера Глинки; «Борис Годунов» — историко-трагическая опера Мусоргского, «Евгений Онегин» — лирическая опера Чайковского; «Пиковая дама» — психологическая опера Чайковского. Секрет их популярности, их долголетия в том, что каждая из них написана двумя гениями — авторами сюжета и музыки. Опера «Руслан и Людмила» была написана в 1820 году. Пушкин назвал поэму «Мое игривое творение». Увертюра к опере звучит как музыкальный фейерверк. Опера прозвучала впервые в Петербурге в 1840 году, т.е. через 5 лет после гибели поэта. Трагедия «Борис Годунов» была написана поэтом в 1825 году. Опера была написана Мусоргским через 44 года, т.е. в 1869 году и поставлена в Петербурге. К сожалению, произведение не было закончено Римским-Корсаковым в связи со смертью композитора Мусоргского. Цензура вначале запретила оперу и предложила ввести любовный сюжет. Пришлось создать роль Марины Мнишек. Опера «Евгений Онегин» (семилетний труд Пушкина — 1823—1830 гг.). Появление ее в 1878 году ознаменовало собой новый этап в русском оперном искусстве. Велика роль либреттистов Петра Ильича Чайковского и Шиловского, которые, прикоснувшись к творению Пушкина, сумели так органично включить в превосходную ткань оперы отдельные стихотворные тексты: арию Гремина, ариозо Ленского и др. Образ Татьяны — собирательный. Изумительный дуэт Татьяны и Ольги — не что иное, как стихотворение «Певец», написанное Пушкиным еще в лицее. Опера «Пиковая дама». Повесть написана поэтом в 1833 году (в течение одного года). Чайковский трудился над оперой 41 день. Трудно себе представить, что за такой короткий срок Чайковский создал произведение, которое является одним из величайших достижений мирового музыкального искусства. Прообразом старой графини явилась 90-летняя княгиня Голицына, властная дама, которая умудрилась умереть в один год с Пушкиным. Следует отметить, что опера была впервые поставлена в Париже в 1850 году, на 40 лет раньше, чем в России По произведениям Пушкина было создано еще ряд опер: «Мазепа», музыка Чайковского; «Сказка о царе Салтане», «Золотой Петушок», «Моцарт и Сальери» — композитор Римский-Корсаков; «Дубровский» — композитор Направник; «Русалка», «Каменный гость» — Даргомыжский; «Скупой рыцарь», «Бахчисарайский фонтан», «Граф Нулин» написаны Асафьевым; «Пир во время чумы», «Капитанская дочка» — композитор Кюи; «Алеко» — дипломная работа Рахманинова; «Медный всадник» — балет Глиера; «Барышня — крестьянка» — композитор Минкус. Великий танцовщик, пушкинист и пропагандист творчества поэта Сергей Лифарь поставил в Париже балет «Пиковая дама», пользовавшийся в течение нескольких сезонов бешеным успехом у взыскательной французской публики. Всего по произведениям Пушкина создано более 20 опер и более 10 балетов. РУСЛАН И ЛЮДМИЛА Anna Netrebko
ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН Sergei Lemeshev "Kuda, kuda vy udalilis" Eugen Onegin
ПИКОВАЯ ДАМА Jelena OBRAZTSOVA; Hermann - V.Atlantov
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ: ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ ДВА ВЕКА Маргарита Ломунова В майские дни 1997 года в Милане, в главном зале Дворца юстиции проходил необычный судебный процесс: рассматривалось преступление двухвековой давности. Понятно, что живых свидетелей быть не могло. Но правосудие вершилось в точном соответствии с установленной процедурой: судебную коллегию возглавлял председатель городского апелляционного суда, сторону обвинения представлял известный в Италии прокурор, защитниками были два известных миланских адвоката. В свидетели же - с обеих сторон - пригласили знаменитых врачей. Слушалось дело Сальери об отравлении им великого Моцарта. Что может быть ужаснее - быть проклятым в памяти потомков? Убийца гения! А что если проклят без вины? Спустя двести с лишним лет высокий суд разбирался в том, что же произошло... Жизнь Моцарта многим известна - ей посвящено множество исследований. О Сальери большинство из нас только и знает, что он отравил Моцарта - из зависти к гению, сам будучи композитором посредственным. Но что же на самом деле являл собой человек, на которого пал столь неслыханный позор? Антонио Сальери родился в 1750 году близ Вероны, в семье состоятельного купца. С раннего детства обнаружил блестящие способности к музыке, в 17 лет создал первое оригинальное сочинение, в 20 дебютировал тремя операми в Вене, а еще через четыре года стал придворным композитором. Головокружительная карьера! Дирижер итальянской оперной труппы в Вене, которая стала ему второй родиной, один из основателей Венской консерватории, Сальери в течение нескольких десятилетий оставался в центре музыкальной жизни Европы. Именно с ним связана слава венской оперы. Произведения Сальери обошли почти все оперные театры мира, ставились и в Петербурге. Популярность огромная! К тому же он оказался и превосходным педагогом. Бетховен, Лист, Шуберт были учениками Сальери. Они просто боготворили его, называли не иначе, как «отцом композиторов». Шуберт посвятил ему кантату. Но ведь это вовсе не пушкинский Сальери! У поэта он желчный и сухой, разъявший «музыку, как труп», поверявший «алгеброй гармонию»... Так вот: Сальери поэта и Сальери реальный - лица «несовместимые». Современники в один голос твердили, что Сальери был добрейшим человеком, всегда готовым к самопожертвованию. Вот портрет Антонио Сальери, который нам оставили его друзья: «радушный, жизнерадостный. Остроумный, неисчерпаемый в анекдотах. Славный, изящный человечек (Сальери был маленького роста) с огненно сверкающими глазами. Всегда мил и опрятен, живого темперамента». Когда умер Глюк, Сальери взял на себя заботу о детях своего учителя. Как же случилось, что именно этот человек был объявлен после своей смерти интриганом, злым завистником? Убийцей, наконец?! А между тем, никто и никогда не замечал в нем зависти. Да и могла ли она возникнуть у него к Моцарту? У преуспевающего Сальери была такая слава, о которой Моцарт и не мечтал. Грудь Сальери украшали и золотая императорская медаль, и французский орден. Ему не в тягость было помогать собратьям по профессии. Кстати, именно Сальери помог Моцарту возобновить в 1779 году постановку «Свадьбы Фигаро», получить новые заказы. Были ли у него хоть какие-нибудь основания завидовать человеку, который жил в жестокой нужде, не имея ничего? Ничего, кроме гения, добавим мы. Но чтобы получить этот «титул», должно пройти время, лишь оно - судья, при жизни никто не может быть уверен, что останется в памяти потомков. Время все и поставило на свои места: Сальери и Моцарт были художниками разного ранга: талант и гений. Таланту при жизни повезло больше, чем гению. Так часто бывает... Wolfgang Amadeus Mozart - Piano Concerto No. 21 - Andante.
Были ли они друзьями? По Пушкину - да. Помните, в пушкинской трагедии Моцарт поднимает тост: «За твое здоровье, друг. За истинный союз!» Такая трактовка дает абсолютный контраст между злодейством Сальери и доверчивостью Моцарта. В жизни тесной дружбы между этими композиторами не существовало, - как раз из-за подозрительности Моцарта, который относился к Сальери весьма неприязненно, обвинял его во всевозможных кознях. Правда, со временем их отношения смягчились. В письме к жене Констанце от 14 октября 1791 года, то есть за полтора месяца до смерти, Моцарт пишет, что, по его приглашению, Сальери посетил спектакль «Волшебная флейта», очень внимательно прослушал оперу - «и не было ни одного номера, от увертюры до последнего хора, который бы не вызвал его «браво». Это последние слова Моцарта о Сальери. Так что же, Пушкин придумал легенду о Сальери-отравителе и дал ей ход? Вовсе нет. В то время была популярна сплетня, не только передававшаяся из уст в уста, но и проникшая в печать. После смерти Моцарта в музыкальных кругах пересказывались слова кого-то из композиторов, который, якобы, заметил: «Хотя и жаль такого гения, но благо нам, что он мертв. Ибо поживи он больше - поистине, никто в мире не дал бы нам куска хлеба за наши произведения». Серьезно ли это было сказано или с горькой самоиронией, да и сказано ли вообще? А если и да, то кем? Неизвестно. Ходили по Вене и другие слухи. После смерти Моцарта кто-то припомнил, будто бы, на первом представлении «Дон Жуана», когда весь театр упивался гармонией, вдруг раздался свист. Все обернулись, и под негодующими взглядами знаменитый Сальери покинул театр, - в бешенстве, снедаемый завистью. Вот это уже явная ложь. Известно, что Сальери вообще не присутствовал на премьере «Дон Жуана», которая состоялась в Праге. Да и встречена она была довольно холодно - окажись в театре завистник, он мог бы только торжествовать... Но рассказ о свисте поразил Пушкина. После смерти поэта в его бумагах обнаружилось подробное описание этого анекдота (он уже ходил по всей Европе) и такая приписка, сделанную рукой Пушкина: «Завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить его творца...» Мысль о несовместимости гения и злодейства владела Пушкиным. И прав был Белинский, сказавший: «Из Сальери, как мало известного лица, он (Пушкин) мог сделать все, что ему угодно». В маленькой трагедии Сальери вначале проговаривается, что он завидует Моцарту: Кто скажет, что Сальери гордый был Когда-нибудь завистником презренным, Змеей, людьми растоптанною, вживе Песок и пыль грызущею бессильно? Никто!.. А ныне - сам скажу - я ныне Завистник. Я завидую; глубоко, Мучительно завидую. И тут же Сальери ищет своему злодеянию «высокое обоснование»: он идет на преступление во имя искусства, его спасения. Логика? Вот она: творчество гения лишь временный взлет, после него искусство обречено на упадок: Нет! не могу противиться я доле Судьбе моей: я избран, чтоб его Остановить - не то мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой... Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет; Наследника нам не оставит он. Что пользы в нем? Что ж, гений Пушкина убедительно обосновал психологический мотив преступления Антонио Сальери. Настолько убедительно, что у юристов и психиатров появился даже термин: «синдром Сальери» - преступление, совершенное на почве профессиональной зависти. Но пушкинская гениальная трактовка не подтверждается документами. Многие «находки», якобы показывающие на убийство, на поверку оказались поддельными. К примеру, ложным признано письмо Сальери, терзаемого угрызениями совести и готового на самоубийство. Зато доказана достоверность завещательного письма, которое уже престарелый Сальери написал незадолго до кончины. Он приложил его к реквиему, сочиненному втайне и предназначавшемуся для исполнения после того, как «Господь уже призовет к себе пишущего эти строки». В этом письме нет и намека на желание свести счеты с жизнью. Нет в нем ничего и о некоем тяжком грехе... Впрочем, за эти двести лет взаимоисключающих версий было предостаточно, и розыски каких-либо подтверждений велись до последнего времени. Посмертный позор Сальери растянулся на два века. Когда в 1850 году наступил столетний юбилей выдающегося итальянского композитора, сама мысль отмечать его показалась кощунственной. «Промолчали» и в двухсотлетие «отравителя». Чуть позже, в 60-х годах двадцатого века, в Зальцбурге, на одной из сессий Института моцартоведения специалисты пришли к выводу, что, по всей вероятности, никакого отравления не было, и скончался Моцарт от неизлечимой в то время ревматической болезни. Эти доводы подтвердила и известная работа Карла Бера «Моцарт - Болезнь. - Смерть. - Погребение». Вольфганг Амадей Моцарт умер 5 декабря 1791 года. В протоколе медицинского освидетельствования сказано: «Скончался от просовидной лихорадки». Однако слег он еще 30 ноября. Моцарта с детства мучил ревматизм, и все эти дни до кончины его знобило, температура поднялась, суставы воспалились и распухли. Он не мог двигаться, но до последних дней продолжал работать над Реквиемом. Но еще за полгода до смерти у Моцарта появилась навязчивая мысль о том, что кто-то дал ему яд. Болезнь усиливала мнительность. Ни у врачей, лечивших его, ни у родных и мысли об отравлении не возникало. Один из известных патологоанатомов того времени писал: «Столько людей было вокруг него... его семья ухаживала за ним с такой заботливостью, его врач, всеми высоко ценимый, одаренный и опытный Клоссет лечил его со всем вниманием одареннейшего медика и с участием долголетнего друга, так что от него наверняка ничто не ускользнуло бы, что могло бы навести хотя бы на малейший след отравления. Болезнь шла обычным ходом и длилась обычное время». Кстати, то же заболевание поразило многих жителей Вены, причем с теми же симптомами, а кого-то с тем же, что и у Моцарта, исходом. Точку в этой запутанной истории поставил упомянутый нами вначале миланский судебный процесс. Итак, версия об отравлении появилась вскоре после кончины Моцарта. Жена композитора, Констанца, тогда же и обмолвилась: мужа преследовала мысль, что он умрет от яда. Сын, Карл Томас, в свою очередь, вспомнил: «Тело отца было странно распухшим, как у отравленного ртутью». Но даже если так и было, ртуть могла появиться в организме Моцарта и совсем по другой причине: ею лечили спинную сухотку, которую у него подозревали в свое время. Предположения, слухи и домыслы стали постепенно стихать. Но их возродило и усилило одно обстоятельство. На миланском процессе защита доказала, что разговоры о злодействе Сальери дал повод не кто иной, как сам... Сальери. Года за два до смерти он заболел тяжелым психическим расстройством, рассудок его помутился. Иногда сознание прояснялось, но в периоды умственных затмений он нес несусветную чушь. И как-то в бреду выпалил личному секретарю Бетховена, что он и отравил Моцарта, а попутно наговорил еще более немыслимое. Придя в сознание и узнав о своем «признании»,испугался не на шутку и стал отказываться от сказанного. И до самой смерти в редкие минуты просветления повторял: «Во всем могу сознаться, но я не убивал Моцарта». Но слово не воробей. И чем абсурднее признание, тем труднее его опровергнуть... Слух о том, что Сальери признался в убийстве Моцарта, обрел крылья. Сплетня распространилась с невероятной быстротой. Правда, в защиту чести Сальери выступили многие видные музыканты. Бетховен, например, не верил сплетне. Россини заявил: «Это подлое обвинение». Но ком наветов рос. Нашлись свидетели, видевшие, как Сальери, этот «подлый конфетник», угощал Моцарта конфетами, пусть и задолго до смерти. Тут еще припомнили, что вскрытия не было. А не случилось этого потому, что лучшие врачи Вены были уверены в диагнозе. Сейчас не составило бы труда по останкам установить причину смерти Моцарта. Но великий композитор умирал в нужде и потому был похоронен «по третьему разряду», то есть в общей могиле. И хотя в одном из австрийских музеев по сей день хранится череп Моцарта, никто не уверен, что это действительно его череп: он был извлечен из могилы через десять лет после захоронения. На миланском процессе 1997 года столкнулись мнения врачей - со стороны обвинения и со стороны защиты. Победила защита. Одним из самых оригинальных доводов защиты был такой: будь Антонио Сальери патологическим завистником, мир бы прежде времени лишился и других великих композиторов, кстати, его учеников: Бетховена, Листа, Шуберта, чей гений не меньшего масштаба, чем у Моцарта. Почему же он не заставил замолчать и их, «оберегая искусство»? Напротив, Сальери усердно передавал им секреты музыкального мастерства, более того, прославлял их творчество. И еще довод в защиту Сальери, пожалуй, самый веский: Констанца доверила Сальери быть учителем своего младшего сына, тоже Вольфганга Амадея. Итак, через двести с лишним лет Антонио Сальери был оправдан «за отсутствием состава преступления». Но, увы, имя его уже стало нарицательным, а для многих - кануло в лету. На Западе этого талантливого композитора помнят лишь в музыкальных кругах, а широкая публика только из оправдательного вердикта узнала, что он подозревался в убийстве великого Моцарта. В России же, где творчество Пушкина знает каждый культурный человек, имя Сальери стало бессмертным. Но такой славе он наверняка предпочел бы забвение. Через двести лет Антонио Сальери оправдан. Так что же? Возбуждать судебный процесс теперь уже против Пушкина? О клевете и прочем? Тогда надо судить и авторов, воспевавших красоту уродливой Клеопатры; Шекспира, донельзя очернившего Макбетов и приписавшего Отелло убийство собственной жены, которое он не совершал? И еще раз Пушкина, ибо вина Бориса Годунова в смерти младенца Димитрия вовсе не доказана... Но разве правда художественная всегда должна совпадать с правдой исторической? О чем, собственно, сказал нам в той трагедии Пушкин? О безоружности гения перед посредственностью. А об этом ему было достоверно известно из своей собственной жизни... © Журнал «Наука и религия» № 10, октябрь 2002 (с. 26-28) Моцарт и Сальери. "Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь."А.С.Пушкин "Маленькие трагедии"
Виссарион Григорьевич Белинский написал следующее: ««Моцарт и Сальери» - вопрос о сущности и взаимных отношениях таланта и гения». Оба образа в трагедии - вымышленные, но условно совпадают со своими прототипами - австрийский музыкант Моцарт и итальянский музыкант Сальери. Гершензон М.О. МОЦАРТ И САЛЬЕРИ. Из книги «Мудрость Пушкина», Москва, 1919 год. У Пушкина немало произведений объективных, как "Борис Годунов" или "Капитанская дочка"; но лучшие его вещи глубоко автобиографичны, т. е. зачаты им в страстных думах о его собственной судьбе, когда его личное недоумение, созрев, открывалось ему как загадка универсальная, когда он постигал вселенский смысл своего личного и частного дела. Таковы "Цыганы", "Медный Всадник" и многое другое; и такова же эта маленькая гениальная драма о Моцарте и Сальери. Пушкин сам был Моцартом,- в искусстве,- и он знал это; но во всем другом он был Сальери,- и это он тоже знал, это он мучительно чувствовал каждый день, потому что его жизнь была очень трудна. Конечно, дар песен - неоценимое богатство; он сам сказал о себе: Иная, высшая награда Была мне небом суждена: Самолюбивых дум отрада, Мечтанья неземного сна. - Но почему же не были ему "суждены небом" и прочие дары? Другим - удача во всем и легкая жизнь, богатство, красота, успех у женщин: тоже сладкие дары и тоже данные даром. Что за произвол в раздаче и какая возмутительная, какая оскорбительная несправедливость! Но ведь он сам, Пушкин,- носитель такого же дарового дара? Да,- и тем хуже. Может быть, Пушкин вспоминал Катенина (в Сальери решительно есть черты Катенина ); Пушкин и свой дар рассматривал как частный случай общей несправедливости. Так, мне кажется, родилась в нем идея "Моцарта и Сальери". Случайному или произвольному определению "неба" человеческое сознание противопоставляет свой закон,- закон справедливости, или, что то же, разумной причинности. "Моцарт и Сальери" есть трагедия причинно мыслящего разума, осужденного жить в мире, где главные события совершаются беспричинно; и Пушкин, сам обязанный своим лучшим достоянием беспричинному выбору, выступает здесь истолкователем и адвокатом протестующего сознания. В мире царит Судьба: разум, восстав против нее, конечно, будет раздавлен, потому что Судьба всемогуща, но разум не может не восставать, в силу самой своей природы. Кто застигнут несправедливостью Судьбы, тот либо разобьет себе голову о стену, либо, как обыкновенно и делают люди, обманет себя размышлением, что здесь - однократная Случайность, что в общем жизнь все-таки совершается причинно, и что поэтому, как только случайность исчезнет, все опять пойдет закономерно. Именно так рассуждает у Пушкина Сальери. Он слишком уверен в нормальности разумного порядка; всякий другой порядок бытия кажется ему настолько нелепым и невероятным, что он просто не хочет допустить такой возможности; оттого он убивает не себя, а Моцарта, чтобы с устранением этой чудовищной аномалии восстановился правильный ход вещей. Это, действительно, мировая трагедия. Трудно, невыносимо человеку примириться с роком. В нашей жизни явно действует не один, а два закона: наши целесообразные усилия основаны на законе причинности, но наперекор им и ей в мире царит судьба, в миг разрушающая и созидающая, произвольно дарящая и отнимающая. Какому же закону довериться? Сложить руки и ждать всего от судьбы, или, наоборот, утвердиться в причинности разума и строить безоглядно, стараясь забыть о страшных возможностях? Толпа живет под обоими законами, не сознавая этой двойственности, поминутно отдаваясь то одной, то другой волне; но в коллективном сознании человечества вопрос издревле ставился с полной отчетливостью и всегда был решающим. Например, в религии он гласил так: спасается ли человек своими заслугами, или благодатью, помимо заслуг? Пушкин, разумеется, не притязал на решение вопроса; здесь, как и в других подобных случаях, он только показывает, только вскрывает противоречие в его всеобщности и глубине. Antonio Salieri - Sinfonia Veneziana
В пьесе одно действующее лицо,- Сальери, потому что Моцарт не действует - он только есть. Сальери действует в пьесе (убивает Моцарта), потому что действие, целесообразная активность, есть вообще его стихия, тогда как Моцарт - как бы пассивное орудие небесных сил. Это одна из заветных мыслей Пушкина, обычный у него контраст: действовать - земное, от ущерба или греха; небесное же (красота, совершенство, избыток) - пассивно, неподвижно, не стремится и потому не действует. Сальери всю жизнь действовал, он и в драме действует; у Моцарта нет биографии, и мы ее не узнаем в драме, а биографию Сальери узнаем, чтобы видеть последовательность его усилий. Сальери сам не сознает, что явление Моцарта для него - не только вопрос об искусстве или о славе: здесь для него поставлен на карту самый смысл существования, ибо если признать явление Моцарта законным, то все прошлое деятеля Сальери оказывается глупостью, а будущего у него вовсе нет. Сальери с ранних лет поставил свою жизнь на почву человеческого, последовательного созидания; для него история - прогресс, и в частности музыка развивается прогрессивно, в силу целесообразной человеческой деятельности. Такому же честному труженику, как он, Сальери не позавидует; напротив, наличность таких же радует его, потому что самым фактом своего делового усердия они укрепляют в нем его жизненную основу, его уверенность в творческой силе сознательных действий. Я счастлив был - я наслаждался мирно Своим трудом, успехом, славой; также Трудами и успехами друзей, Товарищей моих в искусстве дивном. Анимационный фильм "Легенда о Сальери". Союзмультфильм, 1986 г. Режиссер Вадим Курчевский. Художники Аркадий Мелик-Саркисян, Вадим Курчевский. Сценарий Александр Костинский, Вадим Курчевский. Оператор Владимир Сидоров. Музыка Вольфганг Амадей Моцарт. Композитор Сергей Дрезнин. Роли озвучивали: Михаил Козаков, Олег Меньшиков. Часть 1.
Часть 2
Это - нормальный прогресс искусства и заслуженный, понятный успех его деятелей. И вдруг является Моцарт, как молния с неба. Не то страшит Сальери, что Моцарт превзойдет его славою, но Моцарт - явно гений, больше, чем он, и гений, не заработавший своей гениальности. Что же это? Значит в мире есть еще и второй закон, кроме закона понятного и освящаемого разумом, и Моцарт - гений по второму закону? Сальери не может допустить мысли, что такой закон существует; существует только один закон - приобретения по заслугам, иначе мир - хаос и ужас, и жить нельзя. Важно заметить, что, по Пушкину, Сальери непоколебимо уверен в своей гениальности. Он - гений, и этим он обязан самому себе. В этой мысли Сальери - великая гордыня, крайнее самоутверждение человека. Сальери убивает Моцарта, чтобы устранить двойственность из мира и восстановить единовластие того разумного закона, которому он доверился сызмала и которому обязан всем; он убивает в сущности не Моцарта, а Бога ("небо") и спасает не себя, а человечество в его целесообразном труде. Я избран, чтоб его Остановить,- не то мы все погибли. Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой. Эти слова в устах Сальери - не софизм, это - его настоящая мысль. Непонятно, чудовищно на минуту нарушен закон: ему, Сальери, выпал тяжкий жребий устранить нарушение, чтобы опять водворился правильный строй, где высшие блага даются справедливо, по заслугам. Он ставит вопрос широко: прочен только прогресс, достигаемый планомерностью человеческих усилий, небесные же озарения минутны, как молния. Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет! Оно падет опять, как он исчезнет: Наследника нам не оставит он. Что пользы в нем? Как некий херувим. Он несколько занес нам песен райских. Чтоб, возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, после улететь! Мысль не новая, никогда не умирающая! Нам невозможно доверяться капризам неба; человек должен взять свое дело в свои собственные руки и строить хотя медленно, но верно. Он должен совершить убийство, и убить ему сравнительно легко, потому что он Моцарта не чувствует, как личность. На такого, как он сам, "жреца, служителя музыки", у него верно не поднялась бы рука, потому что человек для него - только геометрическая точка целесообразных усилий; где он видит накопление таких усилий, там для него - человек, где таких усилий нет,- там марево, тень человека. Таков в его глазах Моцарт: призрак, залетный херувим, но только не живая личность. Пушкин тонко отметил это,- умолчанием, полным отсутствием в Сальери личной жалости к Моцарту. В длинном монологе Сальери, когда он решает отравить Моцарта, нет ни одного слова сожаления о друге и человеке, о цветущей жизни, которую он готовится разрушить. В конце пьесы, слушая Реквием, Сальери плачет не о Моцарте, а о последней "райской песне", которая сейчас должна смолкнуть; и по уходе уже отравленного Моцарта - ни слова сожаления о нем, но жестко-равнодушное вдогонку: Ты уснешь Надолго, Моцарт! Этим убийством Сальери думает только поправить случайную ошибку Бога, потому что в целом, по его мысли, Бог стоит, конечно, за правильный порядок, т. е. за последовательное нарастание причин и следствий, усилий и достижений. Иначе Сальери не способен мыслить; для него Бог - санкция человеческого разумения, и Провидение тожественно с закономерностью. Другими словами, он самого себя, свой разум признает Богом, т. е. Бога собственно отрицает; поэтому я и говорю, что, убивая Моцарта, он тем самым убивает в себе Бога. Эта драма есть драма об одном Сальери, Моцарт же - только искра, от которой загорается пламя, освещающее для нас душу Сальери. Таков излюбленный прием Пушкина: взять душу готовую, вполне насыщенную, поднести к ней извне соответственную частицу бытия, и сразу накопленный в ней жар вспыхивает пожаром, и мы с изумлением видим (о чем раньше никто бы и не догадался), какая страсть назрела в этой душе и как эта страсть была сильна. Таков и Герман в "Пиковой даме". В "Моцарте и Сальери" Моцарт играет только служебную роль, и таким Пушкин изобразил его. Моцарт должен быть полярно противоположен Сальери в том, что составляет сущность Сальери. Если Сальери олицетворяет собою человеческое самоутверждение, то Моцарт должен быть весь олицетворением небесных сил. Таким он и представлен в драме. Пушкин по себе знал, как много серьезного в душе гения, как много скорбного в его жизни, как много труда в его творчестве. Но все это в Моцарте скрыто от нас; он повернут к Сальери и к нам своей небесной стороной: беспечный в жизни, бессознательно или шутя создающий гениальное в искусстве. Он творит не потому, что трудится творить, как Сальери, а единственно потому, что он "с волей небесною дружен". Его небесную природу Пушкин разоблачает еще иначе: Моцарт бессознательно знает и близкую свою смерть, и в Сальери - своего убийцу, о чем он сознательно, конечно, не смеет и мыслить, Его душа открыта и ведению неба, как звукам небесным. Он, можно сказать, максимально небесен из всех людей, каких мог бы встретить Сальери, и потому его явление - наиболее резкий вызов существу Сальери, какой только возможен. Только при встрече с таким явлением душа Сальери должна дать полную реакцию, в которой она и раскрывается до дна. Пушкин внес много тонких черт в противопоставление Моцарта и Сальери. Их коренное различие в том, что Сальери чувствует себя "служителем искусства", а Моцарт чувствует себя "сыном гармонии". Для Сальери искусство - суровый и властный господин, награждающий за труд и по заслугам; искусство - вне его; он в поте лица трудится для искусства, как вернейший раб, и ждет, что за усердие господин наградит его: Быть может, посетит меня восторг И творческая ночь и вдохновенье. Другого отношения к искусству он не понимает; оттого он каждого из своих товарищей оценивает в меру его усердия и полезности для общего дела, оттого и о Моцарте он ставит кардинальный вопрос: "Что пользы в нем?", т. е. для искусства. Моцарт не извне служит музыке, но она органически в нем, или он - в ней; он вовсе не служит ей и не ждет от нее даров, она как бы изнутри и помимо воли внушается ему: Намедни ночью Бессонница моя меня томила, И в голову пришли мне две-три мысли Сегодня я их набросал. Сальери живет для искусства, а для Моцарта творчество одно из естественных проявлений его жизни, притом - из приятнейших; Сальери говорит о нем: "Гуляка праздный", а он сам называет себя: "Счастливец праздный", да и не себя одного, а всякого музыканта, потому что иначе он не может представить себе жизнь в музыке, как только радостным цветением души в созвучиях. Кто из них прав? Правы оба, хотя по-разному. Человек, как обитаемая им земля, не только вращается вокруг своей собственной оси (Сальери), но и несется в пространстве по далекой орбите. Наша планета гармонично сочетала в себе оба движения - почему же в человеческой душе не координировались разум и судьба? И вот, есть два судилища: пред судом разума прав Сальери, но явление Моцарта - живая красота - вовсе не подлежит этому суду. В легенде о Фрине, обнажившейся пред судьями, есть вечная правда. Целый ряд положительных заявлений Пушкина свидетельствует о том, что в драме он видел не очную ставку характеров, а их действенное раскрытие. Все свои драматические опыты Пушкин строил по одному - по Шекспировскому плану: господствующая страсть характера доводится на глазах зрителей до предельного напряжения, и тогда вспыхивает пожаром, испепеляя и своего носителя, и часто все, что в ту минуту близко к нему. Нарастание страсти и, как результат его, разрушительное действие вовне - таково, по Пушкину, содержание драмы. И этот, же план проведен в "Моцарте и Сальери". Но как раз "Моцарт и Сальери" наглядно показывает, что фокусом драмы являлась для Пушкина не сама страсть героя, как индивидуальное и конкретное нечто: мысль Пушкина была устремлена в глубину этой страсти, в ее универсальный, символический смысл. Его Сальери - действительно герой, потому что действует не за себя только, но отстаивает дело всего человечества. В этой тяжбе человека с Богом открываются неисследимые глубины. На что собственно притязает Сальери? Ведь и все, что в нем есть,- "небесного" происхождения; самая жизнь его - дар неба, и музыка - дар неба; говоря: "Родился я с любовию к искусству", он говорит о небесном даре, и воля его к планомерной деятельности в искусстве питается из тех же тайных родников. Он живет в небесной стихии, ею дышит, ею и в ней созидает; у него нет ничего своего. Небесен и разум, которым он организует стихию. Но здесь он и ставит предел: "Разум - не только твой, но и мой. Пусть все элементы, из которых я строю, - твои, план и деятельность принадлежат мне, и ты не должен вмешиваться в мою творческую работу". Ему предносится ослепительное видение - как человек из бедного материала, дарованного ему небом, сам, своим собственным "усильным, напряженным постоянством", создаст свое могущество и красоту. Мы - чада праха, наши желания пока бескрылы, но мы вырастим себе крылья, только бы небо не мешало нам своими капризами. Так в Сальери воплощается человеческий идеализм, идеализм культуры. Богу отводится роль поставщика материалов и орудий,- строителем хочет быть сам человек. Это гордое самоутверждение человека, этот бунт против неба Пушкин довел в Сальери до крайней черты, когда мятежное настроение, созрев, разражается действием, активным противодействием верховной силе - убиением ее посла. И Сальери, совершив поступок, содрогается; мы чувствуем, что он убил и самого себя. Иррациональное в нем самом, небесный состав его целостного духа возмущен узурпацией рассудка, и личность погибнет, не вынеся этого разлада. В общем культура, разумеется, не так активна, не столь ясно сознает свой принцип. Богоборчество культуры против стихии скрыто, оно редко выступает наружу. Так и Сальери прожил долгие годы в упорном самоутверждении, но невинно с виду, до появления Моцарта,- и, не явись Моцарт, Сальери дожил бы свою жизнь, ни разу явно не восстав против неба, хотя и ослушный ему во всем. Нелепо говорить о его неправоте: он только близорук и непрактичен, он сам обрек себя на гибель. Но как же быть? Не создавать культуры самочинно и последовательно, а ждать посланцев свыше, ждать небесных даров? - Если бы мы даже решили так, нам невозможно прозябать в бездействии; не в нашей власти заглушить наш разум - он нудит нас творить. Культура неизбежна, культура законна; Пушкин никогда не отвергал ее по существу. Но он знал, что верховная власть принадлежит иррациональному началу, о чем на казнь себе и людям забыл Сальери.
Пушкин и музыка / Ожившая поэзия / Галерея playcast / Главная / Мечтай!
Серия сообщений "Музыка, поэзия, живопись.":
Часть 1 - Тициан. Коллекция картин.
Часть 2 - Скрябин - Киле. Симфония света. Поэма.
...
Часть 13 - Художник Frederic Lioyd John (1902-1990)
Часть 14 - "Ты станешь великой певицей".
Часть 15 - Пушкин и музыка.
Часть 16 - Чайковский. "Зимние грезы".
Часть 17 - О, женщина у моря на песке...
...
Часть 27 - Художник Речаник Игорь (1950)
Часть 28 - Бетховен "Аппассионата".
Часть 29 - Девушка в апреле
Комментировать | « Пред. запись — К дневнику — След. запись » | Страницы: [1] [Новые] |