Рассказ едва ли не тяжелее предыдущего. Ограничения прежние - до 16 лет.
Усы начали расти одновременно у сына и у матери. Сын гордился ими, холил, распушал, недоверчиво подолгу рассматривал в зеркале. А она всячески со своими боролась, после ванны тайно работала под носом тонкими ножницами.
Он был поздний ребенок. Она носила и рожала его с великим трудом. Слонялась по предродовой с черными, искусанными губами, и день для нее превратился в ночь. Акушерка обещала, что залепит ей рот пластырем, что она всю область своим ором перебудит, что таких старородящих мамаш нужно в принципе стерелизовать... Но тут же сама оглушительно заорала: "Головка, головка пошла, тужься!" Из нее будто вылетела скользкая горячая рыбка. "Мальчик", - сказали ей.
На первое свидание с малышом она опоздала: пока врач консультировала по кормлению, пока в процедурной обрабатывала грудь зеленкой...
Сверток с открытым личиком весь умещался на белой подушке, изгибался червячком, но помалкивал. Личико вытаращенными глазками вдумчиво и строго изучало больничный потолок, сжав ротик, сдвинув бровки. Не одобрив потолок, суровый взгляд перешел на нее... Он узнал ее! Узнал огромные от перенесенных страданий светящиеся глаза, счастливое изможденное лицо, торчащие из казенной сорочки ключицы и худые, горячие, единственные в мире руки - все, все узнал!
Таких называют сумасшедшими матерями. Она только к обеду вспоминала, что не умывалась, и только в девять вечера - что крошки в рот не брала. Хотя понятия "день", "ночь", "утро" - потеряли всякое значение для них двоих, переместившихся в некое безвременное пространство. Она покачивала его и сквозь дрему думала, как сладко сейчас покачиваются во сне города, леса, горы... Даже земной шар сонно покачивается: задремал, замедлил, а там и вовсе остановил свой ход. И не понимают, какое это счастье: погрузиться в сладчайший сон, из которого не будешь выдернут плачем через минуту...
Оттого что он был единственный мужчина в семье, он рано почувствовал себя личностью. Они часто ссорились, и, чем ужаснее и непоправимее казалась ссора, тем слаще наступало примирение. Он налетал и изо всех сил стискивал ее ручонками. Она просила: "Поцелуй меня в щечку". Он прижимался губками, получался звонкий "пук".
Как пошли в садик, хворали часто: или простуда, или вырвет супом, или горошина вскочит на шее. Она ночами просиживала у кроватки, прохладными ладонями обкладывая пылающее влажное тельце, утишая его жар. Она направляла мощные посылы спасительной любви, и любовь концентрировалась, аккумулировалась в сыне и вокруг него, создавая плотную охранную зону, как оболочку яйца.
Однажды они вместе, обнявшись в кресле и накрывшись платком, смотрели кино про войну. Фильм был тяжелый, не каждый взрослый поймет. Он, не ворохнувшись, темными глазами досмотрел до конца. А вечером попросил: "Мам, давай поиграем в войнушку. Я буду немец, а ты будешь корова. Я выстрелю, а ты мычи, подпрыгивай и падай". Она протяжно мычала и падала с десяток раз. Потом ей надоело, и она осталась лежать на полу грузной коровьей тушей, пока ей на лицо не закапали обжигающие капельки. Сквозь слезы он горько ее упрекнул: "Я же понарошку, зачем ты меня пугаешь?!"
Она боялась, что в эту ночь ей будут сниться кошмары. Но война приснилась ей. Войну объявили Земле небесные силы.
Был тягостный знойный день. Солнце стояло в зените, темное и зловещее, как в начале затмения. Высокое поначалу, тлеющее малиновым угольком, оно росло, превращалось в гигантский огненный шар, опускалось все ниже с явным намерением сжечь все на Земле. Раскаленный воздух дрожал, как над костром. Обуглились, скрючились листья на деревьях и бумажки в урнах. Потом начали чернеть и дымиться заборы и деревья. Всполохами с шипением падал с неба огонь, тут и там скользили огненные змейки.
Клубились паром, сохли русла рек, плавились камни, и люди в смертной тоске кричали как звери, а звери плакали как люди. Живое старалось уползти, вжаться, зарыться в прохладную спасительную землю, втискивалось, набивалось в трещины, пещеры, колодцы. Это был неравный бой между небом и землей.
Она вбежала в дом, где ее сынок в кроватке растирал сонные глаза и хныкал: "Боюсь, боюсь". И она сделала единственное, что могла сделать: крепко прижала его головенку к груди и шепнула: "Не бойся, это всего лишь страшный сон. Потерпи. Будет немножко больно и страшно, но я буду с тобой. Ты только помни, что это сон. Скоро мы проснемся, и все будет хорошо".
И тут проснулась вся в поту и, задыхаясь, откинула тяжелое жаркое одеяло.
Как-то она пришла из школы чернее тучи. Не бросила с порога "привет", не села с ним на кухне пить чай, который он разогревал к ее приходу. Сразу прошла в спальню, легла на тахту и лежала, как мертвая. "Ну, чего опять? - сказал он по-стариковски ворчливо. - Что с тобой стряслось?"
А стряслось то, что детинушка Абарцумян из 8"Г" потрогал ее пальто и сказал: "А у нас у папы сиденья из такой же ткани в машине". Кретин. Так его и назвала культмассовый сектор Катя Малышева. Девочки в этом возрасте тоньше, взрослее мальчишек.
Сын долго размашисто ходил по диагонали комнаты. "Я пойду работать. Буду до школы газеты разносить". - "Не выдумывай! - крикнула она, живо вскочив, и пристукнула кулачком по пледу. Это была давняя больная тема, и когда время от времени они на нее соскакивали, она сразу переходила на крик: - Пойдешь работать, только когда исправишь тройки. Стыдоба, сын учительницы - троечник!" Он слушал ее крик как музыку: главное, она ожила, а крик можно перетерпеть.
Вдруг он перестал ходить в парикмахерскую. И посвятил ее в свои планы, лишь отпустив волосы ниже лопаток: "В парикмахерской принимают волосы, сто грамм две тысячи рублей".
В знаменательный день вернулся стриженный наголо, смешной и страшно разочарованный. "Заплатили в два раза меньше. Еще и обвесили".Тогда на эти деньги они и вправду купили для нее в кредит зимнее пальто. "Смотри, - крикнула она из примерочной, кокетливо пряча лицо в высокий меховой воротник,- я кутаюсь в твои волосы!"
Как сын незаметно вырос: из нежного мяконького малыша превратился в двухметрового, худющего, рукастого и ногастого подростка. И начал пропадать в компьютерном салоне. Она запаниковала. Когда он собрался в очередной раз, встала перед дверями, сварливо выкрикивала про компьютерную наркоманию и криминальное будущее тех, кто связался с этим монстром, напичканным микросхемами. Сын мерил комнату длиннющими джинсовыми ногами, хватался за голову, морщился и расстроенно повторял: "Что ты такое говоришь? Нет, ты вообще понимаешь, что говоришь".
За ужином в кухне (место их ссор и примирений), когда они ели вечные макароны с яйцом, он объяснял: "Сегодня я потерял по твоей милости пятьдесят рублей. Столько стоит платный урок информатики, который здесь я получаю бесплатно. Хозяин салона просит только присматривать за мелюзгой и делать раз в день влажную уборку. - И похвастал: - Видела бы ты, какого вируса вчера я замочил. Он визжал мерзко, как свинья".
Осенью сын притащил из салона "премию" - списанный старенький "Пентиум" - и попросил только не мешать ему, а за это пообещал, что с тройками будет покончено, и ей не будет стыдно взглянуть в глаза педсовету и лично завучу Зое Анатольевне.
Проходя мимо его комнаты, она наблюдала одну и ту же картину: мерцающее космическим, потусторонним голубым светом пятно и его согнутую в три погибели сутулую узкую спину. Вернись она через три часа, через неделю или через сто лет - застала бы то же мерцающее пятно и ту же спину.
- Компьютер - это связь с дьяволом! - кричала она ему из кухни.
- А твоя история - это не то, что было на самом деле, - парировал он из комнаты.- История - это как об этом рассказывают. Эта многоликая наука, как политическая проститутка, обслуживает интересы правящей верхушки.
- Так твоя мать, оказывается, преподает основы проституции...
Но это были отголоски их нешуточных баталий, последние тучи рассеянной бури. Он откидывал волосы со лба, утомленно растирал красные глаза и выходил попить чай. Увлеченно рылся в холодильнике: "Ух ты, колбаска!"
В доме - невиданное дело - завелись кое-какие деньги. Они поменяли старый диван, который остро упирался по ночам в ее бока, и еще купили в кредит стиральную машину-автомат. К нему приходили друзья, набивались в его маленькую комнату. Его называли между собой "Док" - и восхищенно хлопали по спине. Часто звонил телефон. Сын быстро собирал торбочку с мелкими отвертками, паяльниками, тяжелыми ершистыми пластинками. Перекидывал торбу через плечо и исчезал, больше похожий на слесаря, чем на доктора скорой компьютерной помощи.
В последнее время он ездил на разные конкурсы и олимпиады. Звонил оттуда: "Мам, поздравь меня!"А она не находила себе места. Убирала его комнату, в который раз протирала сухой фланелькой потухший без него, мертвенно-серый экран, переворачивала и энергично вытрясала клавиатуру. Из нее сыпались следв его с единомышленниками компьютерного бдения: хлебные крошки, обгрызенные ногти, шелуха семечек...
И ей не верилось, что "доктором" и "гением" называют ее тяжеленького пухлого мальчика, которого она вчера только намыливала в ванночке.
Тревога, знакомая нашим женщинам. Она поселяется в них в ту минуту, когда в роддоме объявляют: "Мальчик". Она живет в женщине, растет и давит камнем с каждым годом все ощутимей и тяжелей. Армия.
"Мам, не переживай. Понимаешь, это мне самому надо, проверка на прочность. Отслужу, вернусь и поступлю".
Вокруг нее, она давно замечала, шла тайная возня среди родителей ровесников ее сына. Кто-то куда-то звонил, с кем-то встречался. Каждая мать в этот страшный и решающий миг как один на один со смертью. И только она будто закоченела в отчаянии. Для нее сын был вся жизнь. Для районного военкомата - армейская единица, недостающая одна сотая процента для выполнения плана по призыву. Боже мой, да ведь он в игрушки только бросил играть. В ванной на полочке до сих пор стоял его пластмассовый Джеки Чан. А если ее тонкошеий городской ребенок попадет к невменяемым горцам, у которых пилить головы людям привычное с пеленок и даже уважаемое дело - все равно что порезать хлеб к обеду?
Вернулась с вокзала по пустынному, постылому городу. Дома грустно сообщнически поделилась с компьютером: "Поживи два года в шкафу, я заверну тебя со всеми причиндалами в платок, чтобы ты не пылился". Но, когда бы она ни проходила мимо его комнаты, ей чудились мерцающий экран и милая узкая спина в мягкой домашней кофте.
Скоро она получила от него письмо. Видно было, что он писал в страшной спешке, впопыхах, где-то на коленке. Он хотел ее развеселить и описывал, как весь месяц на станции "Н-ск сортировочный" они разгружали вагоны с коробками. На коробках было написано " Корм для пушных зверьков", и они этим кормом завтракали, обедали и ужинали. Так что, можно сказать, теперь выведена новая порода пушных зверьков. Но пусть она не волнуется, потому что с такого питания он даже поправился, щеки потолстели.
...Ночью она мысленно укладывалась у его ног и обвивала, как собачка, и грела их своим телом.
"Вера Владимировна, вас к себе завуч вызывает". Молодая англичанка любопытно постояла возле ее стола и отошла, покачиваясь на каблучках, вонзающихся в мозг своим цокотом. Теперь все старались быстрее выйти из плотного поля окружавшего ее материализовавшегося несчастья. Позади остались дни, когда она могла из всех известных ей слов кричать одно протестующее, несогласное: "Не-е-е-ет", - и ее физически тошнило от перспективы жизни. Ее рвало тысячами постылых дней и ночей, которые ждали впереди.
Она разучилась перемещаться среди людей. То, случайно задевая прохожих, отскакивала, как обожженная. То теряла чувствительность: больно ударялась о поручни и столбы, налетала на людей, как слепая. Ее толкали, ругали и смеялись над ней, думая, что она пьяная. Но, всмотревшись, смеяться переставали.
Она видела сына, куда бы ни смотрела. Смотрела в окно: он шел по улице и скрывался за поворотом. В кухне видела его, долговязого, расхаживающего по крошечному пространству, размахивающего руками. В комнате боковым зрением видела его, забравшимся с ногами в кресле, даже бок, с которого он сидел, теплел и тяжелел.
"Проходите, проходите". Завуч Зоя Анатольевна вскочила, отодвинула для нее стул - и тут же заторопилась на коротких ножках, поспешила выйти из нежелательного поля. "Вера Владимировна, взят курс на гражданское, патриотическое воспитание подратающего поколения. Вы мать сына, геройски погибшего при исполнении солдатского долга... Первая тема - ваш сын. Вы как историк..."
Она как историк знала: когда война - то воюет вся страна. Мерзнет, голодает, воет над похоронками. Ее мальчик умирал. В это время страна от Калининграда до Владивостока азартно подсчитывала, сколько раз в сутки трахнется тугосисяя Маня из телевизора. Крутили колесо счастья, кто угадает - миллион. И где-нибудь среди зрителей в первых рядах сидел генерал части, где служил сын, и его
свиноподобная супруга со свежей косметической подтяжкой на лице. Подтяжкой - ценой в жизнь ее мальчика, всего-то. Душно, душно, задыхаешься среди предателей.
Она сидела невидимая всему миру, в темной комнате перед светящимся экраном, смотрела выступление звезд. Ревущие, беснующиеся трибуны, готовые отдаться своим телевизионным божкам. Суета сует, псевдожизнь. И, Господи прости, что бы там ни говорили об очистительной силе страданий и всепрощении, она не задумываясь ни секунды отдала бы всех вместе взятых телебожков и поклонников - за один только состриженный серпик ногтя ее мертвого сына.
Да, именно это она скажет завтра на уроке патриотического воспитания. А потом напишет заявление об увольнении и навсегда уйдет из школы.
...Она вошла в класс. На задней парте сидели товарищ из РОНО и завуч Зоя Анатольевна, принаряженная. На лацкане пиджака траурная деталька: тряпичный черный бантик.
Вера Владимировна прошла к окну и долго смотрела за окно. Потом откашлялась и заговорила. " Эта война оставила глубокий след... Дала неподражаемый пример... Защищая Родину... В благодарной памяти потомков..."
Зоя Анатольевна благосклонно кивала в такт каждому слову.