Без заголовка |
АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ «ВЕТЕР» ![]() Душа моя затосковала ночью. А я любил изорванную в клочья, Исхлёстанную ветром темноту И звёзды, брезжущие на лету Над мокрыми сентябрьскими садами, Как бабочки с незрячими глазами, И на цыганской масленой реке Шатучий мост, и женщину в платке, Спадавшем с плеч над медленной водою, И эти руки, как перед бедою. И кажется, она была жива, И гасли, словно ей легло на плечи Всё горе всех времён. Мы рядом шли, Но этой горькой, как полынь, земли Она уже стопами не касалась И мне живою больше не казалась. Когда-то имя было у неё. 1959 Джон Уильям Уотерхаус |
|
Без заголовка |
![]()
Музыка и гитары - Олег Евгеньевич Шаранданов (Ефимыч); Звук и бас-гитара - Владислав Олегович Шаранданов |
![]() ![]() |
|
Без заголовка |
|
Юлия Хазина — художник и поэт |
|
|
|
|
Без заголовка |
25.06.1907 - 27.05.1989 ![]()
|
|
Без заголовка |
|
Без заголовка |
|
|
Ок Мельникова. Важное |
![]()
|
|
Без заголовка |
|
|
Без заголовка |
|
Звали его Иешуа |
И ты, вероятно, спросишь: какого лешего? А я отвечу пафосно: было нужно. Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа, Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек. И он как-то очень свежо рассуждал о политике И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти. И вдруг сказал: «Ты уж не сочти меня нытиком,Но я устал, понимаешь, устал ужасно. Стигматы ноют от любых перемен погоды, И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб. Или вот знаешь, летом полезешь в воду, И по привычке опять по воде - шлёп-шлёп... Ну что такое, ей-богу, разнылся сдуру. Что ж я несу какою-то ерунду?! ... Я просто... не понимаю, за что я умер? За то, чтобы яйца красили раз в году? | О чем я там, на горе, битый день долдонил? А, что там, без толку, голос вот только сорвал. Я, знаешь ли, чертов сеятель - вышел в поле, Да не заметил сослепу - там асфальт. И видишь ведь, ничего не спас, не исправил, А просто так, как дурак, повисел на кресте. Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил Неизлечимо-смертельный диагноз - "любить людей" ?» Он сел, обхватив по-детски руками колени, И я его гладила по спутанным волосам. Мой сероглазый мальчик, не первый ты, не последний, Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли? (У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови). ... А город спит, обернувшись ночной прохладою, И ты один - по колено в своей любви. |
|
Гадание на кофейной гуще... |
Истекает вечер золотом, чашка кофе – как спасение. Жаль, от истин тянет холодом, и – ни более, ни менее… ![]() |
|
Лёша Курбатов и Иосиф Бродский..... Потому что искусство поэзии требует слов.... |
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
|
С Петербургом на "вы"... |
|
О сереньком козлике / 25 версий судьбы... )) |
Спасибо Э.Паперной, А.Финкелю и А.Розенбергу |
Метки: юмор стихи |
Max Ehrmann ...~ Desiderata |
Здравствуйте !
Стихотворение в прозе Макса Эрманна Desiderata (Desideratum Poem) неоднократно переводилось на русский язык разными переводчиками. Однако, все они допускали те или иные досадные оплошности. Причиной этого является вовсе не недостаток мастерства и квалификации у различных авторов перевода. Просто сама сущность этого произведения такова, что любой читающий его человек начинает в большей мере руководствоваться эмоциями и чувствами, а не буквой первоисточника...В этом случае ошибки появляются сами собой — ведь эмоции у всех свои....
|
Время Зверя... |
безбожен свет, когда в рассудке – темень, когда любой иуда новой моды, сойдя в эдем, бросает злобы семя, чтоб после терпеливо холить всходы. и, отдавая дань призывам крови, поглаживает нежно тёплый бархат, скрывающий до срока могендовид под ризой православного экзарха. соборы заполняя вонью серы и кости выворачивая с хрустом, нас учат жить без принципов, без веры, ревнуя к славе циника прокруста. смеясь, на сатанинской чёрной мессе даёт уроки святости блудница – эпоха мелкотравчатого беса под звёздно-полосатой плащаницей.
ощерясь зверем, смотрит время-сводня как где-нибудь в дамаске или вене рождается последнее «сегодня» на кромке пулевых прикосновений.
|
Без заголовка |
![]() | Родилась в Беларуси в 1977 г., город Гомель. Окончила филологический факультет Гомельского Государственного университета имени Ф.Скорины. Преподавала английский язык, работала в банке, на телевидении, в других, менее благозвучных местах, снова преподавала. Не была. Участвовала мало. Почти не состояла. В 2000 году переехала с семьей в Израиль. Русский язык (не весь) забрала с собой ручной кладью. Пользуюсь теперь как умею. |
И снова будет сегодня сниться: кошмарный ливень, собачий вой, допрос с пристрастием на границе; упрямый въедливый постовой посмотрит в паспорт и ставит просто отказы-штампики на судьбе; и, замыкаясь, ряды форпоста не пропускают меня к себе. Так и останусь на распродаже по низким ценам скупать грехи. А кто-то мудрый прочтет и скажет, мол, не стихи это, не стихи. И кто-то умный начнет глумиться, знакомый вновь заведя куплет, что сердце рвать неприлично в тридцать, что опоздала на десять лет. Мол, напиши, как луны камея собою красит небес парчу,а я о звездочках не умею, а я о бабочках не хочу. Я напишу о глазах ребенка, распознающих любую ложь, о том, что рвется не там, где тонко, а там где этого меньше ждешь; о том, как в доме напротив прячут мужской, срывающий крышу плач; о том, как времени ушлый мячик безостановочно мчится вскачь, живых людей превращая в маски на зависть куклам мадам Тюссо, что мертвым грузом в его запаске – фортуны пятое колесо; что, несмотря на чины и масти, одна на всех у него печать. Я напишу (как усталый мастер о самом грустном всегда молчать) о том отчаянном женском пьянстве, что незаметно в тени кулис, о заоконном ночном пространстве, к утру сильнее зовущем вниз; я напишу себе послесловье на грязном зеркале, словно тать, такой горячечной бурой кровью, что ты не сможешь меня читать... Прохладно. Слышится звук негромкий (полощет ноги в воде луна). Стою у суток на самой кромке, всепримиряющей с гладью дна, там, где кончается божья помощь и начинается путь домой. И чей-то смех разрезает полночь, знакомый, нервный. Похоже, мой. Я боюсь тишины, черноты ее глаз в темноте, предсказаний судьбы на исписанном за ночь листе. Попадая во власть языка, не имущего страха, опасаюсь ронять безобидные с виду слова, сторонюсь одинаково тени случайного льва и хмельного соседа, похожего в профиль на Баха. Распадаясь на мелкие шорохи, крошится быт: старый пес на полу, навсегда глухотою убит, и беззвучно рапира луны разбивает посуду. Обнаженное время садится ко мне на кровать, равнодушные тонкие губы ему целовать я боюсь, но с последней надеждой, наверное, буду. Расплывается в воздухе комната, рушится свод, кто-то – ближе и ближе – во тьме по подъезду идет, так легка его поступь: ни звука, ни скрипа ступеней. Спит ребенок, укутанный ночью от холки до пят. Заходи ко мне, Бог, не волнуйся, домашние спят, помолчим на твоей непонятной божественной фене. И в предельном беззвучье обоих взрывается страх, обретенный в других, параллельных живому мирах, заполняет пространство своей пустотой островною. И безмолвие в небе дрейфует, не видно планет под распластанной ночью. Всё замерло, выживших нет, никого, только время и Бог, только мы с тишиною. ![]() 1 Натянулась душа, изведясь постоянным немым самосудом; перекрыли случайную связь сообщавшимся раньше сосудам; айболита свезли в Лимпопо сотворять непременное благо, ну а я на прием. Апропо - подлечил меня док Проживаго. Разбросал по кушетке таро: медицина сегодня обманна. Рейс на остров чудес Гоморро есть в любые дожди и туманы. Мне подарен счастливый билет по рецепту добрейшего дока; он с улыбкой шепнул мне вослед: «Там не будет тебе одиноко...» 2 О, прекрасные эти края рассыпного осеннего злата! Миллионы таких же, как я, в одинаковых серых халатах по тенистым аллеям скользят не спеша, капюшоны внакидку. Никому за калитку нельзя, да и незачем нам за калитку... Дивный воздух дает аппетит, от депрессии лечит мелисса, наш культмассовый сектор не спит: каждый день поминутно расписан. В понедельник – мотыга и плуг, а по средам – бумага и краски,обязательно в спектре услуг на ночь сера для полной острастки, чтобы стал ты безмолвен и снул, как потомок египетских мумий, чтоб измученный мозг отдохнул от постылых гоморрораздумий. 3 Вечерело, но было тепло, задремало над морем светило. Как-то разом с души отлегло, отпустило меня, отпустило... Ни беды, ни любви, ни войны, никаких философских теорий, на страданья и чувство вины объявили гоморрораторий. Мне спокойно, легко, хорошо; занавеску полощет в оконце. Так приятно лежать нагишом под закатным оранжевым солнцем, если ты вещество, монолит, благовонное чистое тело. У меня ничего не болит, как давно ничего не болело. Замыкается плотным кольцом этой жизни горящая кромка. Я лежу в поднебесье лицом, и меня отпевают негромко. 2007 |
Читать ЕЩЁ | и ЕЩЁ |
|
Обнажённым нервом... / Юлия Драбкина |
![]() | Родилась в Беларуси в 1977 г., город Гомель. Окончила филологический факультет Гомельского Государственного университета имени Ф.Скорины. Преподавала английский язык, работала в банке, на телевидении, в других, менее благозвучных местах, снова преподавала. Не была. Участвовала мало. Почти не состояла. В 2000 году переехала с семьей в Израиль. Русский язык (не весь) забрала с собой ручной кладью. Пользуюсь теперь как умею. |
И снова будет сегодня сниться: кошмарный ливень, собачий вой, допрос с пристрастием на границе; упрямый въедливый постовой посмотрит в паспорт и ставит просто отказы-штампики на судьбе; и, замыкаясь, ряды форпоста не пропускают меня к себе. Так и останусь на распродаже по низким ценам скупать грехи. А кто-то мудрый прочтет и скажет, мол, не стихи это, не стихи. И кто-то умный начнет глумиться, знакомый вновь заведя куплет, что сердце рвать неприлично в тридцать, что опоздала на десять лет. Мол, напиши, как луны камея собою красит небес парчу,а я о звездочках не умею, а я о бабочках не хочу. Я напишу о глазах ребенка, распознающих любую ложь, о том, что рвется не там, где тонко, а там где этого меньше ждешь; о том, как в доме напротив прячут мужской, срывающий крышу плач; о том, как времени ушлый мячик безостановочно мчится вскачь, живых людей превращая в маски на зависть куклам мадам Тюссо, что мертвым грузом в его запаске – фортуны пятое колесо; что, несмотря на чины и масти, одна на всех у него печать. Я напишу (как усталый мастер о самом грустном всегда молчать) о том отчаянном женском пьянстве, что незаметно в тени кулис, о заоконном ночном пространстве, к утру сильнее зовущем вниз; я напишу себе послесловье на грязном зеркале, словно тать, такой горячечной бурой кровью, что ты не сможешь меня читать... Прохладно. Слышится звук негромкий (полощет ноги в воде луна). Стою у суток на самой кромке, всепримиряющей с гладью дна, там, где кончается божья помощь и начинается путь домой. И чей-то смех разрезает полночь, знакомый, нервный. Похоже, мой. Я боюсь тишины, черноты ее глаз в темноте, предсказаний судьбы на исписанном за ночь листе. Попадая во власть языка, не имущего страха, опасаюсь ронять безобидные с виду слова, сторонюсь одинаково тени случайного льва и хмельного соседа, похожего в профиль на Баха. Распадаясь на мелкие шорохи, крошится быт: старый пес на полу, навсегда глухотою убит, и беззвучно рапира луны разбивает посуду. Обнаженное время садится ко мне на кровать, равнодушные тонкие губы ему целовать я боюсь, но с последней надеждой, наверное, буду. Расплывается в воздухе комната, рушится свод, кто-то – ближе и ближе – во тьме по подъезду идет, так легка его поступь: ни звука, ни скрипа ступеней. Спит ребенок, укутанный ночью от холки до пят. Заходи ко мне, Бог, не волнуйся, домашние спят, помолчим на твоей непонятной божественной фене. И в предельном беззвучье обоих взрывается страх, обретенный в других, параллельных живому мирах, заполняет пространство своей пустотой островною. И безмолвие в небе дрейфует, не видно планет под распластанной ночью. Всё замерло, выживших нет, никого, только время и Бог, только мы с тишиною. ![]() 1 Натянулась душа, изведясь постоянным немым самосудом; перекрыли случайную связь сообщавшимся раньше сосудам; айболита свезли в Лимпопо сотворять непременное благо, ну а я на прием. Апропо - подлечил меня док Проживаго. Разбросал по кушетке таро: медицина сегодня обманна. Рейс на остров чудес Гоморро есть в любые дожди и туманы. Мне подарен счастливый билет по рецепту добрейшего дока; он с улыбкой шепнул мне вослед: «Там не будет тебе одиноко...» 2 О, прекрасные эти края рассыпного осеннего злата! Миллионы таких же, как я, в одинаковых серых халатах по тенистым аллеям скользят не спеша, капюшоны внакидку. Никому за калитку нельзя, да и незачем нам за калитку... Дивный воздух дает аппетит, от депрессии лечит мелисса, наш культмассовый сектор не спит: каждый день поминутно расписан. В понедельник – мотыга и плуг, а по средам – бумага и краски,обязательно в спектре услуг на ночь сера для полной острастки, чтобы стал ты безмолвен и снул, как потомок египетских мумий, чтоб измученный мозг отдохнул от постылых гоморрораздумий. 3 Вечерело, но было тепло, задремало над морем светило. Как-то разом с души отлегло, отпустило меня, отпустило... Ни беды, ни любви, ни войны, никаких философских теорий, на страданья и чувство вины объявили гоморрораторий. Мне спокойно, легко, хорошо; занавеску полощет в оконце. Так приятно лежать нагишом под закатным оранжевым солнцем, если ты вещество, монолит, благовонное чистое тело. У меня ничего не болит, как давно ничего не болело. Замыкается плотным кольцом этой жизни горящая кромка. Я лежу в поднебесье лицом, и меня отпевают негромко. 2007 |
Читать ЕЩЁ | и ЕЩЁ |
|
Карен Джангиров & Ffiona Lewis ~ Словечность... |
|
Страницы: | [2] 1 |