Пусть твои депрессии и чувство собственной чужеродности в этом мире дадут тебе силы изменить его, дадут тебе силы любить, но не только себя одного... Убивая себя, ничего не изменишь - будешь рождаться снова и снова, и грязные кухни и мерзкие рожи сограждан будут тебя преследовать, покуда ты не переживешь это все и не растворишь внутри себя до маленького комочка генных воспоминаний, называемых опытом твоей души... А душа и есть настоящее "Ты"! А тело, за которое ты так цепляешься, лишь сезонная оболочка – кокон, из которого вылетит бабочка, и насколько она будет уродлива или прекрасна, зависит от тебя...
Вот такой парадокс.
Живи, не причиняя вреда.
А тело дано, чтобы действовать...
...доказывая, что дьявола нет. Не как сверхъестественное существо. Потому что я видел дьявола. Он был в той комнате с Сэнди. Он был мной, Гарвардом, моим отцом и матерью, всеми нами. Потому что я видел дьявола...
Это сумасшедший, ёбнутый мир, и все мы просто блуждаем в одиночестве в ожидании кого-нибудь, кто сможет гулять по воде.
Это прекрасней, чем можно представить;
видеть, как бледно-розовым светом
блестят твои губы.
Когда ты была подростком,
мечты были ярче,
как у всех нас.
Теперь тебя дёргает на дискотеке
обычная жизнь.
Когда у тебя начались месячные -
брат забухал, проездные билеты стали дороже,
а водка дешевле.
Мне шепчет на ухо жизнь -
проснись.
А дискотека пульсировала,
точно гигантская артерия.
Ничего не было слышно,
кроме биения сердца,
кроме визга новорождённых,
родившихся в эту ночь.
Хотя мы всё слышали,
мы не обращали внимания
на продолжение такой удивительной жизни.
А она, сворачиваясь в себя,
в кашу естественного отбора
существовала неизвестно для
чего другого.
Итак,
поднимавшийся по лестнице человек,
- время двенадцать, энное декабря. XXI век, -
как любой обыватель - мудак.
Итак, он поднимается по лестнице.
О, стены; обоссанные и разрисованные
знаками, матерной руганью, именами
и объяснениями в любви.
Грязные стены блочных домов. Они
притягивают, как магнит
уличный шум - пустоту мира.
Квартира
полыхает от понимания тайны, в ней
человек поднимается по лестнице на самый верх,
то есть на самый последний этаж.
Расстояние в триста шестьдесят пять дней -
ругань и саботаж,
где цифры танцуют и время - враг.
Итак,
он стучит в эту дверь. Мудак,
что его там ждёт, кроме
электромагнитных волн;
магнитофона, компьютера, телевизора,
радио, видео, микроволновой печки,
девки,
которую надо любить,
потому что любить надо.
Я ненавижу этого гада.
Итак, дверь открывается.
Лай собак врывается
вместе с вонью парадной.
В моём государстве,
то есть в холодной и грязной стране,
где ничего не светит мне никогда,
всегда
люди ходят с серыми лицами.
Некоторых тормозит милиция,
некоторых даже отпускают
или пинают в своих отделениях
менты моего поколения.
Он вошёл,
она радостно шепчет – здравствуй…
Вот картина мелодраматической срани,
хотя он для неё, возможно, станет
кем-то, вроде Улисса, которого не было год,
и теперь он вернулся.
Фонари в подворотне пинают в живот
улицу.
И чёрный магнитофон
страдает музыкой прошлого
тысячелетия в комнате из восемнадцати метров;
в определённом смысле её ровеснице,
если метрическую систему перевести в года.
И они говорят, что всегда
будут друг друга любить.
Меня начинает тошнить.
[Закрывают ставни-озера,
Гремлины уходят в глубину своих гор.
Проклятая колода, ложится джокером вверх.
Неба узор с высокого полета
Напоминает лабиринты джан-ку.
Иду по указателям в небе, которыми тычут
Мне в лицо на каждом шагу.]
Весна опять наебала;
Вместо тепла - холод.
Моя авторучка застыла
меня окружает город.
Трава, которая имела глупость вылезти,
выглядит лицемерным вызовом
уже подыхающей зиме.
Машины едут в сторону центра,
может там хоть немного теплее.
Птицы, что вчера надрывались, ополоумев,
все как одна заткнулись,
как будто их просто не стало.
Весна опять наебала
этот проклятый город.
Моя авторучка застыла.
Вместо тепла - холод.
Я смотрел в левый угол,
стараясь молчать,
считая про себя до ста:
сорок шесть, сорок семь...
Мне хотелось кричать:
"Перестань, перестань, перестань!"
Так смеется напрасно прожитая жизнь,
Уличая любую ложь.
Я сидел, смотрел налево и вниз -
Мне был нужен кухонный нож...
Ах, возьми меня с собой
туда, где лето,
туда где тёмно-синий прибой
стонет в объятиях ветра.
Туда, где можно трахать кого попало,
курить траву и ничего не делать,
туда где небо огромное одеяло
как будто разрисовано мелом.
Куда ментов вообще не пускают,
где солнце прыгает так высоко,
что даже глаз не хватает
увидеть как оно далеко.