-Марк! Марк! Открой дверь! Я же знаю, что ты дома. Я же знаю.
Это моя мама. Давненько я ее не видел. Я лежу в нескольких футах от двери, ведущей в узкий коридор, который кончается еще одной дверью, а за ней стоит моя мама.
-Марк! Пожалуйста, сыночек, открой дверь! Это твоя мама, Марк! Открой дверь!
Похоже, что моя мама плачет: последнее слово звучит как «две-е-е-рь». Я люблю мою маму, люблю ее очень сильно, но мне трудно подобрать слова, чтобы выразить это чувство, а поэтому трудно, вернее – почти невозможно, сказать ей об этом. Но я все равно ее люблю. Настолько люблю, что не хочу, чтобы у нее был такой сын, как я. Я хочу, чтобы она подыскала мне замену. Я хочу этого, потому что сомневаюсь, что когда-нибудь стану другим.
Я не могу подойти к двери. Ни за что на свете. Вместо этого я решаю сварить еще один дозняк. Мои болевые центры говорят мне, что уже пора.
Уже. Боже, жить становится все труднее день ото дня!
В ширево добавляют слишком много всякого дерьма. Это видно по тому, как оно очень плохо растворяется. Какой же гондон этот Сикер!
Надо время от времени заглядывать к старикам. Вот выйду и первым делом загляну к ним – разумеется, после того как доберусь до Сикера.
Очень сильная книга.
Прочитал пока немного, но, блять, зацепило...
Цитата:
"Торчковая дилемма № 63
Я просто позволяю ему омыть меня всего или вымыть меня насквозь... очистить меня изнутри.
Это внутреннее море. Проблема в том, что этот прекрасный океан приносит с собой груду всякой ядовитой хероты... яд разбавляется водой, но когда прилив спадает, то внутри моего тела остаётся всё это дерьмо. Он забирает ровно столько же, сколько даёт, вымывая мои эндорфины, мои центры болевой сопротивляемости; на их восстановление уходит уйма времени.
В этой комнате, этой помойной яме, ужасные обои. Они меня терроризируют. Наверно, их наклеил много лет назад какой-то гробовщик... вот именно, я и есть гробовщик, и мои рефлексы оставляют желать лучшего... но всё зажато в моей потной ладони. Шприц, игла, ложка, свеча, зажигалка, пакаван с порошком. Всё классно, просто превосходно; но я боюсь, что это внутреннее море скоро начнёт отступать, оставляя за собой ядовитое дерьмо, выброшенное на берег моего тела.
Я принимаюсь варить новый дозняк. Поддерживая ложку над свечой трясущимися руками и дожидаясь, пока растворится дрянь, я думаю: всё меньше моря и всё больше дерьма. Но эта мысль не способна удержать меня от того, что я обязан сделать."
Я не твой, сказал свинцу,
Разрезая провода.
Твоя любовь мне не к лицу,
Словно талая вода.
Так разрисуй лицо огнем
И спали его, дотла.
Может быть, оставит это в нем
Хоть капельку тепла.
А после падай вниз.
Ты нырнешь, череда картин
Унесет тебя туда,
Где дождь - то плачет Он один
В ожидании тепла.
Ему в ответ несет звуки крыш,
На которых лишь мы.
Бросаем ветру корм афиш,
Стоя на краю Земли.
Они взлетают и падают вниз.
"Я вскрою вены для тебя,
Моя любовь хлынет рекою.
В моих ладонях обошлось бы без огня,
Но я, так хотел бы остаться с тобою."
(с) см. что "в колонках играет"