Романтичное предложение руки и сердца |
Романтичное предложение руки и сердца
Самое романтичное и запоминающееся событие в жизни любой женщины - это конечно же свадьба. Но есть ещё одно, которое стоит всего лишь на ступень ниже - это предложение руки и сердца от её любимого мужчины. Хотите на несколько минут окунуться в романтичную атмосферу двух влюбленных? Вот действительно красивое и очень милое предложение, которое парень сделал своей ничего не подозревавшей девушке, растрогав её до слез. Мужчины, учитесь!
Метки: Романтичное предложение руки и сердца |
Снеговик расскажет вам, какая вас ждет зима. Тест.. |
Снеговик расскажет вам, какая вас ждет зима.
Серия сообщений "ТЕСТЫ":
Часть 1 - Что пару строчек мне пророчит...
Часть 2 - Тест "Ваш дар"
...
Часть 34 - Ваш подарок на Новый год
Часть 35 - Обидчевость-тест
Часть 36 - Снеговик расскажет вам, какая вас ждет зима. Тест..
Метки: Снеговик расскажет вам какая вас ждет зима. Тест.. |
Как постареть за год на десять лет? |
Метки: Как постареть за год на десять лет? |
Взгляд на Олимпиаду 2014 с другого ракурса |
Метки: Взгляд на Олимпиаду 2014 с другого ракурса |
Адреналиновые безумцы |
Дневник |
Большая подборка фотографий людей, которые не боятся ничего в своей жизни. Они любят жить на полную катушку, ежедневно подвергая свою жизнь опасности.
Смотрим далее на снимки таких адреналиновых безумцев, которые просто не представляют своей жизни без экстремальных увлечений и опасных хобби.
Нереально круто!
Метки: Адреналиновые безумцы |
Советы старейшин. Петр Тодоровский, режиссер, 87 лет. |
Советы старейшин Петр Тодоровский, режиссер, 87 лет
Второй год подряд «Афиша» публикует серию интервью с великими людьми, прожившими большую жизнь, — об этой жизни и о нашем времени. В третьей части — режиссер Петр Тодоровский.
Интервью: Елена Ванина
Фотография: Иван Пустовалов
Заниматься кино Петр Тодоровский решил во время войны — после того как увидел работу военных полевых операторов. Во ВГИК поступил со второго раза, но на первом курсе его пытались отчислить за профнепригодность
Пережил голодомор, в 19 лет стал командиром минометного взвода, участвовал в последних боях на Эльбе, сразу после возвращения с фронта отучился во ВГИКе на оператора, снял с Марленом Хуциевым «Весну на Заречной улице» и «Двух Федоров». В качестве режиссера сделал десяток фильмов, главные из которых — о войне. За «Военно-полевой роман» был номинирован на «Оскар».
— Вы как-то сказали, что самое важное, что с человеком происходит, происходит в детстве. Закладывается какой-то фундамент, из которого потом все и получается. Вы родились в крошечном украинском городе в голодное время, что это был за фундамент у вас?
— Я имел в виду культурный фундамент, которого у меня не было практически. Я всю жизнь — в армии, во ВГИКе — догонял. Знаете, как в мультфильме «Белоснежка и семь гномов» был самый маленький гном, который всегда отставал на пару шагов, — вот это был я. А детство у меня было жуткое. Мы очень тяжело перенесли голод 1933 года. Мы с моим старшим братом и сестрой ходили по сараям и искали использованные веники, отмывали их до белизны, нарезали мелко и варили суп. Когда мне не было еще и восьми лет, я видел одну из самых страшных картин в своей жизни: у забора сидела женщина, вся одежда нараспашку, ребра торчат, жара стояла жуткая, а на коленях у нее лежала девочка в демисезонном пальто и белой завязанной косынке на голове. Непонятно — мертвая или живая, а мать сидит, безучастно смотрит вперед и ест крысу, жадно так впиваясь в нее зубами. Для меня это был апофеоз голода и ужаса. Но другой жизни мы особенно не знали, я хлеб-то и в глаза не видел. Хотя мой отец работал в торгсине (универмаги для иностранцев. — Прим. ред.), где были невероятные продукты, но купить их можно было только на золото. Но даже там хлеба не было. А хлеб был вообще главным дефицитом и потом — когда меня в армию забрали.
— Когда вас забрали?
— В 43-м. Я к тому времени был уже далеко от родного города, мы бежали от немцев. Ничего не успели взять с собой, потому что десант выбросили совсем рядом с нами. Родная сестра отца с мужем и тремя детьми бежали по дороге, растерялись ненадолго — и танк их просто расплющил. Немецкие летчики вообще очень любили подурачиться. Разогнать, например, стадо коров — низко-низко пролетал самолет, и коровы бросались в разные стороны. И когда шли толпы беженцев, они делали то же самое. Гуляли ребята. Потом мы добрались до Сталинграда, но когда его 7 ноября начали бомбить, нас снова куда-то погнали. По трапу быстро-быстро — на железную баржу. Люди спотыкались, падали в ледяную воду, но никто их уже не спасал. Куда мы едем, зачем — никто не знал. В итоге мы добрались до маленькой, очень красивой деревушки. У меня было 9 классов образования, и меня отправили в Саратовское пехотное училище. И когда оставался всего один месяц до его окончания, то мой взвод послали пилить дрова на остров на Волге. И мы месяц кормили там комариков, голодали, воровали картошку у деревенских. Зато когда вернулись обратно, узнали, что всех, кто с нами учился, распределили на Курскую дугу. Никого из них я потом никогда не встречал.
«Мы вышли на просеку, и тут в лоб прямо ударили два станковых пулемета. Люди штабелями ложились. Выжили только те, кто отстал или вовремя упал — и пень какой попался»
— Нас в училище очень плохо кормили — утром капуста, днем суп из капусты, хлеба крошечная буханочка на 12 человек, и разрезать ее невозможно, потому что она мокрая. Так что на фронт некоторые ребята бежали просто от голодухи. Потому что они понимали, что там кормят лучше, а здесь ты все время живешь с ощущением, что у тебя сосет под ложечкой. Главным поощрением, например, было поехать с буфетчицей на хлебозавод. Через окно подают по две буханки, мы складываем их в машину, а она орет: «Если кто хоть крошку отколупнет, гауптвахту устрою». И на обратном пути сидишь на хлебе и шаришь руками: нет ли где пупырышка, который можно было бы сковырнуть незаметно. Вам такое уже трудно, наверное, понять. А на фронт как попадаешь — сразу по буханке хлеба и пачке папирос. Поэтому — какая смерть? Какой страх? Счастье!
— И все-таки вы на передовую попали совсем юным. Каково это было?
— У меня было два друга, нас вел капитан с тремя желтыми нашивками — тяжелые ранения значит, — и на дороге лежал немец мертвый, лицо закрыто каской, мы прошли мимо, оглядывались. Капитан увидел наши лица, вернулся, подозвал нас и автоматом скинул каску с трупа. И мы увидели, что лицо немца наполовину съели черви. Такая вот школа молодого бойца. Первые дни было очень тяжело. Я сразу попал в тяжелую перепалку. Наступление выдохлось: закончились люди, патроны, силы. Меня сразу же сделали командиром пехотной роты. А пехоту убивали больше всего — вперед, за Сталина.
На съемках фильма «Последняя жертва» по пьесе Островского. Тодоровский был и оператором, и режиссером
— Вы рассказываете страшные вещи, а в кино у вас при этом делается акцент на том, что война — это не только ужасы, это — вопреки всему — жизнь и любовь.
— Там была смерть в первую очередь, но потом там была любовь. Было предательство, бездарные командиры, из-за которых гибли молодые замечательные ребята. А любовь, да… В обороне, когда приходили снайперихи, для них специально строили ячейки в земле. Нейтральная полоса была сто метров, и вот они стояли и ждали, когда какой-нибудь бестолковый немец высунется. Но им не давали спокойно стрелять: парням 18 лет, пора любви, а любить некого. И вот стоит она одна, а вокруг нее десяток парней: кто анекдот рассказывает, кто поет. Все выпендривались — как могли.
«На фронте ты могла быть королевой, как героиня Андрейченко, а после войны была вынуждена продавать пирожки. Это было самое страшное и самое печальное»
— Это одно из сильнейших впечатлений, которое осталось в памяти. Меня война держит, не отпускает. Я только отойду на шаг к другой теме, как потом все равно возвращаюсь к ней. Не знаю, мне было 19 лет — возраст, когда ты впитываешь очень быстро и очень много. Ты даже толком не понимаешь, что с тобой происходит в этот момент, но когда проходит время, ты меняешься, начинаешь заниматься другим ремеслом, эти впечатления все равно всплывают и приходят к тебе независимо от тебя самого. И потом, я же снимал не про войну, а про людей на войне. Меня только это интересует. Я вот в «Военно-полевом романе» сначала снял настоящую атаку, но когда посмотрел, что вышло, схватился за голову — настолько это инородно было. И я придумал другой ход — Бурляев прощается с Андрейченко, говорит, что уходит в атаку. А она остается и смотрит вдаль. Мы снимали эту сцену на студии, там как раз рыли водопровод и была траншея от трубы. Мы положили перед Андрейченко лист фанеры, засыпали землей, и два человека держали эту фанеру с разных сторон. И вот когда она слышит гул артиллерии, эти два человека трясут фанеру, и земля перед героиней как бы начинает ходить ходуном. Это было в сто раз лучше, чем любая атака. Иногда маленьким ключом можно открыть большой чемодан.
— У вас весь «Военно-полевой роман» о том, что возвращаться с войны было даже сложнее, чем воевать. Что возвращение к нормальной жизни очень многих людей и сломало.
— На фронте ты могла быть королевой, как героиня Андрейченко, а после войны была вынуждена продавать пирожки. Это было самое страшное и самое печальное. Устраивали парады пышные, выдавали ордена, приемы давали, а калеки на рынках жили. Потом приказ вышел — убрать их всех из Москвы, чтобы иностранцы, не дай бог, этого не увидели. Есть замечательный анекдот из тех времен. Приходит муж домой после работы уставший, открывает дверь спальни, там жена с каким-то мужиком лежит, а он безучастно говорит: «Изменяешь? А во дворе яйца дают». Во дворе продавали все что угодно, чтобы иностранцы не видели длинных очередей. Не знаете об этом?
— Нет, не знаю.
— И дай бог вам не знать всей этой жути.
— Переехать из Москвы вас, кажется, уговорил Марлен Хуциев, предложив как оператору снимать «Весну на Заречной улице». Вы почему согласились? Могли же пойти на «Мосфильм»?
— Я быстро понял, что на «Мосфильме» я буду сначала ассистентом оператора, потом вторым оператором, а потом когда-нибудь мне, возможно, позволят встать за камеру. Только за эти годы я уже потеряю профессию. И решил ехать в Одессу с Марленом. Мы жили в одной комнате в общежитии много лет, очень дружили. Но Москва — это город, который разъединяет людей, а не объединяет. Когда я все еще работал на Одесской киностудии, а Марлен уже здесь, то когда я приезжал в Москву, первым делом ехал к нему домой или на съемочную площадку. А когда переехал в Москву, то мы постепенно-постепенно перешли на телефонную дружбу, а сейчас уже и не общаемся совсем.
Тодоровский проработал на Одесской киностудии десять лет и только потом решил перебраться обратно в Москву
— У вас никогда не было режиссерского образования. Как вы думаете — оно вообще нужно? Сейчас такое часто бывает: навыки у режиссера есть, но все настолько неживое, что это из каждого кадра лезет.
— Один знаменитый человек 500 с лишним лет назад сказал: «Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды». Я взял это на вооружение. Я так всю жизнь и работал с актерами: главное — не ври и оставайся собой. Насколько это сложно, я понял, только когда сам снялся у Марлена. На съемочной площадке первые два дня я думал только о том, как я стараюсь быть естественным. И только на третий день я освободился от камер, команд и окружения. У меня до сих пор с режиссурой бывает так, что я не до конца понимаю, как это работает. Как это — работать с Чуриковой? Когда я только ей послал сценарий «Военно-полевого романа», она мне вдруг перезвонила и сказала: «Петя, у меня в два раза меньше сцен, чем у Андрейченко, а значит, каждая сцена — на вес золота. Значит, мы должны встретиться и каждую сцену проговорить». И это было единственное условие.
— Это еще одно ваше умение — вы очень хорошо умеете женщин снимать, чувствуете их очень хорошо, понимаете, что у них в голове…
— Я их люблю просто.
— Это видно.
— Ну это было до революции. (Смеется.) На самом деле мне очень повезло, потому что я работал с великими женщинами. Великий актер — это вообще что означает? Это означает, что кроме того, что написано в сценарии, кроме того, что ей говорит режиссер, после команды «мотор» возникает нечто третье.
— Когда смотришь нашу военную классику, видишь очень открытых людей, местами даже простодушных. Притом что люди должны были быть подозрительными, запуганными, в одной из комнат же обязательно стукач. Вы только в последнем фильме заговорили о том, что было много предательства, доносчиков. Вам раньше об этом думать не хотелось или нельзя было?
— Я вам скажу так: для меня война — это все, что написал Василь Быков. Все это живо, 60 лет ничего не изменили. Есть у него маленький рассказ «Атака сходу» о том, как комбат хотел выслужиться перед начальством и получить орден — и в итоге угробил целый батальон молодых ребят. Так и было. Вы спрашивали, стоила ли чего-то человеческая жизнь. Да это была кучка мух. Раз кулаком — и нет их.
«Интердевочку» Тодоровского быстро назвали чуть ли не главным перестроечным фильмом
— Лживое, именно. Поразительно, что удалось Сталину. Вы только вдумайтесь, как работала идеологическая струя: с самых малых лет октябрята пели: «опа-опа, Америка — жопа». Дальше пионеры, комсомольцы. Это все так фаршировалось и внедрялось в душу, что мы не можем избавиться от этой риторики до сих пор. Я вам могу признаться, что я сам, когда мы ходили во вгиковские времена на демонстрацию, на цыпочки поднимался, чтобы только увидеть Иосифа Виссарионовича где-то там. Как это мощно было наработано: голодные, холодные, разутые — и все равно продолжающие верить.
— Вот что мне еще непонятно, в советское время ведь была цензура…
— Перебью вас. Марлен Мартынович как-то сказал мне: «Да черт с ней с цензурой, при Сталине и Брежневе она была, но я хотя бы не ходил с протянутой рукой выпрашивать у начальства деньги. А теперь превратили меня в ничтожество». Мы тогда не знали, откуда деньги берутся. Но цензура, конечно, была. Когда я работал на Одесской киностудии, к каждому режиссеру был прикреплен редактор, и у него была только одна функция — сообщать начальству, что в сценарии есть идеологические ошибки. Этот редактор мог пустить или не пустить сценарий дальше. Но потом был Киев — и местный комитет, который рассматривал фильмы Одесской киностудии. И он даже после местной цензуры мог сказать: «Уберите это и это». Но даже если и там все было в порядке, фильм отправлялся в Москву, и там тоже сидел свой куратор кинематографа Украины, который мог сделать с картиной все что угодно. Так что иногда даже приличный сценарий после всех этих поправок превращался в калеку.
— Несмотря на все это, вам всем удивительно тонкие вещи удавалось создавать.
— Мы были молодые, а в молодости легко переносить все трудности. Была такая история показательная про одного художника, который нарисовал замечательную картину, а справа в углу зачем-то пририсовал бессмысленного зайчика. Приносит картину комиссии, на нее смотрят и говорят: «Вроде хорошая картина, только вот зачем там этот зайчик?» «А, убрать, да? Я только рад! Ради бога». Вот как-то так все и было. Понимаете? Но после «Весны на Заречной улице» на нас с Хуциевым был повешен ярлык. Вызвали в Киев, посмотрели картину и повесили брелок: «мелкотемье». Восстановление заводов и фабрик — это большие темы, а восстановление человеческих душ — это уже тема мелкая.
«Ни с чем не сравнимое чувство — когда восьмого мая после тяжелейшей битвы на Эльбе вдруг затихли орудия и наступила тишина. И вот мы увидели зеленую траву и голубое небо»
— Я молодых не знаю. Я их не понимаю. Я им завидую. Сейчас все-таки жизнь стала чуть-чуть другая по сравнению со сталинскими и брежневскими временами. Произошло какое-то освобождение: мы хотя бы можем ездить за границу.
— Но свободным наше время все-таки не назовешь. Сложное, согласитесь, время.
— Это пройдет. Это переходный период.
— Долго что-то этот переход длится, вам не кажется?
— А что вы хотите? 70 лет в нас вдалбливали эту идеологию. Мы же действительно верили в нее. И я хотел бы надеяться, что вы доживете до того времени, когда можно будет свободно стоять перед Кремлем и кричать: «Долой Путина».
— Кажется, в ближайшее это вряд ли произойдет.
— (Смеется.) В советское время был такой анекдот хороший. «Комсомолец спрашивает: «Почему в Америке можно стоять перед Белым домом и кричать: «Долой Рейгана»? А ему и отвечают: «Так пожалуйста, вы тоже можете встать перед Кремлем и крикнуть: «Долой Рейгана», вам никто слова не скажет».
Наталья Андрейченко играет в «Военно-полевом романе» главную фронтовую красавицу, которая после окончания войны торгует пирожками
— Думаю, главный ответ такой: мы остались живы. А это, знаете, такое чувство… особенное. Это было ни с чем не сравнимое чувство — когда восьмого мая после тяжелейшей битвы на Эльбе вдруг затихли орудия и наступила тишина. И вот мы увидели зеленую траву и голубое небо. Мы не думали в тот момент о том, что мы выжили, нет, мы просто впали в оцепенение. Сняли вонючие сапоги с портянками, пропитанные потом и пылью, распахнули одежду и легли на майскую траву. И мой друг Сережа Иванов через секунду уже храпел. И через какое-то время ему на грязный с подтеками палец сел мотылек. Палец вздрагивал — мотылек на секунды взлетал, но потом садился обратно. И так снова и снова. Я не спал и как завороженный смотрел на это. Где-то уже пиликала гармошка. И вдруг я понял — война закончилась. И это было такое чувство… Организм требовал освобождения от ужасов, которые пришлось пережить.
— Почему, как вы думаете, современные люди стали настолько жестче?
— Озверевшие они стали. (Смеется.) Не жесткие, а озверевшие… У Булата Окуджавы есть такие строчки: «Настоящих людей очень мало, на планету — совсем ерунда, а на Россию одна моя мама, только что она может одна?» Мало хороших людей, мало. Все озверели.
— А из-за чего так? Политика на это влияет? На недоверие это тотальное?
— Недоверие… Доносительство, ох… Я бы мог вам рассказать, но не буду. (Смеется.)
— Ну а дальше-то что?
— (Смеется.) Бедная моя девочка. Хочет выкачать из меня правду.
Как актер Тодоровский снялся у двух своих друзей — в «Был месяц май» Хуциева и «Трясине» Чухрая
— Нет, мне просто правда интересно, что вы об этом думаете. Вы старше, вы историю видите совсем иначе. У нас нет исторической ретроспективы, мы в этом времени живем всю жизнь практически. Я у вас спрашиваю, потому что вы пережили гораздо более суровое время.
— Но там никто и пикнуть не смел. Не дай бог. Мандельштам прочел свое стихотворение десяти людям — и все. Воронеж. Но и сейчас то же самое. Да, в интернете Путина ругают и так и сяк. А так громко попробуй — встань. «Долой Рейгана» — вот и все, на что ты способен.
— Но смысл ведь не только в том, что «долой Путина», а в том, что после Путина?
— Да… Нет серьезной личности, которая видит вперед и знает, что нужно делать. По-настоящему государственной личности среди Навального, Удальцова и остальных нет. Поэтому оппозиция сейчас проиграла Путину митинги.
— Вы, кстати, ходили?
— Я на Сахарова ходил. Когда Болотная была, я лежал в больнице.
— А вы зачем пошли?
— Как сказал мой друг, замечательный человек Евгений Григорьевич Ясин: «Что-то хоть немножко сдвинулось». Совсем ведь мертвое море было. Соленое уж очень.
|
Волшебство лавандовой свадьбы |
Лавандовая свадьба - это торжественная дата, 46-я годовщина супружеской жизни. В подарок можно принести цветы лаванды.
Свадебный декор - это всегда захватывающе и интересно, особенно если свадьба тематическая, направленное в русло сказки и волшебства. Мотивом для свадебного декора может послужить что угодно. Но главную роль, пожалуй, отведено цветочным композициям - живым ароматным странницам красоты и любви!
Чтобы свадебный декор был свежим и оригинальным, многие молодожены обращаются к услугам профессиональных дизайнеров, флористов и просто фантазеров от души, способных увидеть в самых простых вещах изюминку и шарм. Эти симпатичные фотографии - тому подтверждение. Лавандовая свадьба в стиле прованс - это не только нерастроганная нежность, но и ароматный шлейф настоящего неподдельного счастья!
Живые цветы лаванды и сухие цветы в букетах используются для декора свадебного стола. Они также присутствуют в декоре одежды и прически, растворяя всякий негатив и равнодушие. Аромат лаванды ускользает и присутствует одновременно... В памяти...
1.
На свадебной церемонии никак не обойтись без профессионального фотографа, который запечатлеет волшебные мгновения любви и нежности, яркость чувств и эмоций! Если вам необходим свадебный фотограф в киеве посетите сайт Елизаветы Томашевской. Индивидуальный подход к клиентам, креативная фотосъемка и много позитива!
Метки: Волшебство лавандовой свадьбы |
Прыжок с 40 метрового водопада |
Кликабельно 3000 рх
Легендарный байдарочник Рафа Ортис (Rafa Ortiz) совершил ошеломляющий прыжок-спуск с 40-ка метрового водопада Big Banana Falls (Большой падающий банан) в Мексике. Это событие зафиксировал знаменитый экстремальный фотограф Лукас Гилман (Lucas Gilman).
Метки: Прыжок с 40 метрового водопада |
7 легенд о дуэли Пушкина |
27 января 1837 года произошла роковая дуэль Александра Сергеевича Пушкина с Жоржем Дантесом. Мы собрали наиболее яркие мифы и легенды, связанные с трагическими обстоятельствами.
Незадолго до дуэли поэта в петербургском обществе начал ходить слух о том, что Пушкин якобы завел интригу с сестрой своей жены, Александрой Гончаровой. Главным доказательством считали золотую цепочку с крестиком, принадлежащую Александре и найденную однажды в постели у Пушкина. Перед смертью, когда Пушкин уже лежал на предсмертном одре, он попросит своего секунданта Данзаса передать ее Александре.
Возможно, никакой интриги не было, просто Пушкин оказывал Александре знаки внимания, которые с виду походили на ухаживания. К тому же, перед дуэлью Пушкин попросил у нее приданое – семейное серебро. Оно было заложено, но так и не выкуплено. Именно на эти деньги поэт купит пистолеты для дуэли. Быть может, ту цепочку Пушкин решил отдать в знак хоть какой-то материальной компенсации. Также существует версия, что вся эта история была выдумана Дантесом, чтобы переключить общественное внимание с убийства поэта на его частную жизнь.
Метки: 7 легенд о дуэли Пушкина |
О НЕЗНАКОМОМ БЛОГГЕРЕ |
как и сказано в заголовке,
сей блоггер не был знаком мне -
до сегодняшнего дня.
но мне прислали на почту одну из его заметок -
(я сейчас выложу её здесь) -
заметка мне весьма понравилась,
и я сходил на евойную страничку ..
ссылку я дам в конце сего поста,
а пока -
вот тот самый текст,
присланный мне, на почту:
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Валерий Гринберг
Каждый день я вижу вокруг себя множество людей, убирающих, строящих и обслуживающих москвичей.
Кто эти люди? Что привело их, зачем они приехали в чужой город, в иной климат и бесчеловечную среду обитания?
Они просто хотят выжить и не дать умереть своим многочисленным родственникам.
Они готовы на любую работу, на любые условия жизни, только бы иметь работу и жить.
Для всех местных они на одно лицо, их не различают: кто таджик, кто киргиз, а кто узбек.
У них одно имя – чурки, на них смотрят, как на муравьев, ползающих под ногами, от них отворачиваются на улице, отодвигаются в метро, часто бьют, иногда убивают.
Многие считают, что от них – все зло, наркотики, разбои и изнасилования, всех их гнать в шею – так думает большинство. Пусть работают, но под охраной и после работы сидят на цепи – думают, но не говорят вслух другие.
Интернационализм у нас в крови, 70 лет нам говорили, что все люди равны, но мы же все знали, что это не так.
В каждой школе и каждом дворе все знали, кто жид, а кто армяшка, из негров любили только Пушкина, из китайцев и японцев – никого, из Латинской Америки – только Пеле, – вот и вся любовь к другим народам, да, я забыл Фиделя Кастро – его тоже любили, но потом перестали.
Очень долго любить скучно, а ненавидеть можно вечно, потому что это помогает понять свои неудачи.
Мы не люди, но есть и хуже нас, говорила моя бабушка и я не понимал, что она имела в виду, а теперь понял: если есть кто-то хуже, то ты лучше, а это – уже ступенька к высшей расе.
В настоящее время говорить о других народах плохо не является неприличным: одному писателю не нравится Израиль и он не стесняется поддерживать террористов из «Хамас», другой писатель не любит американцев, говорит и пишет, что они тупые, и все смеются и радуются, что они умные, об уничижительных эпитетах прибалтам я уже не говорю, это стало уже фольклором.
Другие, менее говорливые, бьют сразу копытом в голову или ножом в бок, очищая Святую Русь от басурман, разве они не заодно с властителями дум?
Хотелось бы напомнить в год юбилея Победы, что долг платежом красен.
С начала Большой войны только Средняя Азия (Узбекистан, Киргизия, Туркмения и Таджикистан) приняли несколько миллионов советских граждан, эвакуированных с оккупированных фашистами территорий, приняли, обогрели, поделились своим кровом и скромным достатком.
Спасли миллионы сегодняшних родителей, дети и внуки которых унижают и убивают внуков своих спасителей.
Нынешние гастарбайтеры тоже приехали спастись, они не просят место в наших домах, не просят у нас еды и одежды, они живут по подвалам и норам, а мы брезгливо от них отворачиваемся. Они, склонив голову, скребут, метут, строят и убирают за нами дерьмо.
Говорят, что они лишают работы на этой ниве настоящих, местных граждан, но охотников до такой сладкой работы не было в России никогда – ни в царской России, ни в новой демократической.
Мне рассказывала мама, что в Фергане, где она жила в эвакуации, ей хозяйка уступила единственную кровать, где она спала вместе с бабушкой и детьми.
Приютившие их люди были темными и не знали расовую теорию, как бывшие нацисты и нынешние, они просто имели сердце и помогали, чем могли, и спасли миллионы, и им за это спасибо.
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
на его страничке мне чрезвычайно понравился ещё вот этот пост:
http://slon.ru/russia/zakrytyy_pokaz_devstvennost_iznasilovannaya_rossiy-345171.xhtml
понравился тем, что он (гринберг) называет вещи своими именами.
это было два года назад, оказывается,
но я всё это пропустил,
ибо не смотрю эти каналы..
хорошего вечера всем..
|
Страницы: | [1] |