Отличная книга, я с удовольствием прочёл о любимом городе :)
Жить в Петербурге действительно невозможно. Зато умереть тут — действительно красиво.
Место, где люди живут хотя бы несколько столетий, обязательно станет напоминать о смерти. Любое место — необязательно Петербург. Хотя к Петербургу это относится особенно.
В 1923-м в молодую Республику Советов пригласили из Америки диксиленд в составе чуть ли не сорока чернокожих музыкантов. О джазе тогда мало кто слышал не то что в Европе, но даже и в самих США. То, что они играли, считалось в те годы очень прогрессивной музыкой угнетаемого в Америке меньшинства. Непонятно было даже, как произносить по-русски само название этой музыки. По крайней мере на афишах слово «jazz» в тот раз было транскрибировано как «жац», что, согласитесь, логично, ведь pizza мы же не читаем как «пизза», не правда ли?
Последние лет сто Петербург — это и есть такой вот «Сумасшедший корабль». Нищета и рушащиеся здания снаружи. Развеселая жизнь внутри. Власть уехала и увезла деньги с собой. Зато те, кто остался, могут собраться все вместе и до утра болтать на абсолютно никому, кроме них, не интересные темы.
Среди моих знакомых нет ни одного, кто желал бы переезда органов власти на берега Невы. Более того, если бы этот переезд все же произошел, то для города, который я знаю, это стало бы катастрофой. Он просто исчез бы, перестал существовать, растаял бы, как отражение Петропавловского собора в хмурой осенней Неве.
В Петербурге, который давным-давно мертв, никто никуда не спешит. По крайней мере среди людей, с которыми общаюсь я. Все срочное, что могло здесь случиться, уже случилось. Причем давно.
Все, что есть ценного в сегодняшнем Петербурге, связано как раз с тем, что это НЕ столица. Что это мертвый и оттого особенно прекрасный город. Все ценное, что родилось в Петербурге за последние десятилетия (от прозы Довлатова до песен Цоя, от картин митьков
до петербургских рейвов),— это лишь похоронный гимн. Перед вами не город, а его надгробие.
Традиции оказались живучи. После революции именно тут завел себе квартиру «красный Наполеон» маршал Тухачевский, а после падения СССР в этом же районе поселился и первый постсоветский мэр Петербурга Анатолий Собчак с дочерью, свитой и особо приближенными лицами типа артиста Михаила Боярского. Как-то я был у Михаила Сергеевича дома, и его супруга жаловалась: летом с семи утра и до двух ночи снаружи доносятся усиленные мегафонами голоса экскурсоводов: «А вот эти окна принадлежат квартире, в которой живет Боярский». И все вместе экскурсанты подхватывают: «Каналья!»
И так каждые десять минут.
Анна Ахматова позже вспоминала, что как-то в лютые крещенские морозы ехала через стрелку Васильевского острова и видела там громадную, размером с комнату, глыбу замерзшего коньяка. Причем внутри глыбы можно было различить тело вмерзшего в лед человека.
В XIX веке вся русская литература была почти что семейным предприятием. Крошечным бизнесом для тех, кто в теме. Что-то вроде сегодняшней блогосферы: интересно, конечно, но, в основном, автору и нескольким его приятелям.
В коммуналке на набережной Невы родился и я. Когда-то в моей квартире жил гетман Скоропадский, первый президент послереволюционной Украины. А к моменту моего рождения в ней были прописаны двенадцать семей. Несколько десятков жильцов.
Первые воспоминания моей жизни — огромные, больше пяти метров высотой, потолки с лепными ангелами. А еще — коридор, такого размера, что по нему можно было кататься на велосипеде. Я и еще двое мальчишек играли в этом гигантском коридоре в футбол, а взрослые нас совсем не замечали. Тараканы размером с мышь, один на сорок человек телефон, в туалет каждая семья ходит с собственным рулоном туалетной бумаги, восемь газовых плит на кухне и обои еще довоенной поклейки. Зато из окон этой квартиры была видна вечно серая Нева и крейсер «Аврора» напротив. Маленький, я часами лежал на подоконнике, смотрел на реку и город и чувствовал, что весь этот дождливый мир принадлежит мне.
Петербург, построенный итальянцами на шведских землях, всегда относился к религии приезжих с большой терпимостью. На главной улице этого города напротив православного Казанского собора рядком стоят лютеранская Питерскирхе, католический собор Святой Екатерины и армянская церковь приятного голубенького цвета. Четыре храма четырех разных христианских конфессий на один квартал — подобного нет ни в одной европейской столице.
Буддийский дацан (монастырь) был заложен в Петербурге в 1909-м. Англичане в тот момент активно присоединяли Тибет к своим индийским колониям. Далай-ламе пришлось бежать от них в Монголию. Оттуда он отправил в Петербург своего советника Агвана Лобсана Доржиева. По национальности тот был бурят, а при дворе далай-ламы дослужился до высокого статуса цанид-хамбо.
Когда Доржиев прибыл в столицу, чиновники императорского МИДа аж присели от испуга.
В своем послании далай-лама сообщал Белому царю Николаю, что тот (Николай), скорее всего, является реинкарнацией милосердного божества Цаган-Дара Эхэ, а его столица Петербург это и есть земное воплощение Шамбалы.
Поэтому далай-лама хотел бы со всем своим двором переехать на берега Невы и просит помочь ему разбить коварных англичан.
Один из сидевших вместе с Гумилевым позже вспоминал:
Наша бригада как раз заканчивала строительство домов для лагерного начальства. Работа была очень ответственная. Однажды прибежали знакомые и сказали, что прибыл поезд с новыми заключенными, и среди них есть питерские. Я выбрал себе в бригаду нескольких человек и среди них Льва Гумилева. Ребята утверждали, что отлично разбираются в электрике.
Я привел их в комнату, где нужно было провести проводку, укрепить розетки и выключатели. Мы обо всем договорились, я показал, где делать отверстия, и ушел проверять другие бригады. Почему-то мне казалось, что в Гумилеве я могу быть уверен: сделает все как нужно, не подведет.
Вечером я заглянул к ним в комнату. Посреди комнаты стояла стремянка, на которой сидел товарищ Гумилева и держал в руках провод, который за целый день они не удосужились даже размотать. А сам Лев бегал вокруг стремянки, чтото кричал и размахивал руками. Как оказалось, ребята увлеклись спором на тему, существует ли у муравьев рабовладельческий строй. До работы в тот день руки у них так и не дошли.
Говорят, девяносто процентов парижан никогда в жизни не поднимались на Эйфелеву башню. А девяносто процентов лондонцев никогда не были в Тауэре. В Петербурге та же история: те, кто родились в этом городе, редко заглядывают в Эрмитаж и свысока смотрят на разинувших рты туристов. Но только до тех пор, пока им вдруг не приходится отсюда уехать.
Потому что тут начинаются ломки.
Несколько лет назад я работал на самой популярной в тот момент городской радиостанции.
Программным директором станции был парень, служивший в армии где-то в Заполярье. Он рассказывал:
— Знаешь, что было там самым сложным? Нас вообще не кормили, от грязи и холода мы покрывались фурункулами, а уж о такой штуке, как женщины, не приходилось и мечтать. Но это бы все я вынес. А вот по-настоящему невыносимо было то, что я был далеко от Петербурга. Не мог, если захочется, прогуляться по набережным или Невскому. Первый год еще ничего, а потом меня накрыло так, что хоть вешайся. Мама присылала мне открытки с видами Невы, я смотрел на них и плакал. Недостаток архитектуры модерн в организме — диагноз, страшнее которого не придумаешь.
Петербург всегда работал как камнедробильная машина. Десятилетие за десятилетием сюда приезжали толпы провинциалов, а город перемалывал их, стесывал лишнее, формировал тех, кто будет достоин в этом городе жить.
Первые лет двести—триста приезжими были жители русских деревень. Последнее время это жители среднеазиатских кишлаков. В этих смуглых ребятах принято видеть угрозу, но я спокоен. Город перемелет и их тоже. Вечный петербургский дождь смоет с их кожи южный загар. Пройдет поколение, от силы два — и внуки гастарбайтеров тоже напишут стихи об этих набережных. Им из собственного опыта станет известно: родиться там, где над Невой кричат птицы,— лучшее, что могло с тобою случиться.
Это был очень веселый спорт: отыскать себе гуру из того, навсегда похороненного, мира и потом месяцами напролет расспрашивать его, учиться у него, стараться вести себя так, как вели в его времена. За каждой из компаний талантливой ленинградской молодежи стоял какой-нибудь интересный старичок. Первые русские рок-н-ролльщики Алексей Хвостенко, он же Хвост, и Анри Волхонский, он же просто Анри, каждую субботу ездили навестить поэта Ивана Лихачева, некогда входившего в круг Михаила Кузмина. Юные художники, типа легендарного Тимура Новикова, общались с возлюбленными Малевича и Ларинова. Говорят, даже первая заметная гей-тусовка в Ленинграде сложилась вокруг жеманников, которые еще помнили, как это делалось при прежнем режиме.