Galyshenkaвсе записи автора
7 [20] ноября 1910 на станции Астапово, Рязанской губернии скончался Лев Николаевич Толстой
“Восемьдесят тысяч лье вокруг себя самого”. Так говорил один из современников о духовных исканиях Л.Н. Толстого. Дневники, письма, произведения и их варианты, мемуарная литература - всё свидетельствует о справедливости сказанных слов. Он сумел рассказать о себе столько, сколько не сделал ни один живущий на этой земле человек: из 90 томов его Полного собрания сочинений 13 – это дневники жизни, 31 – письма (их там более 10 000), а каждое произведение – частица его души, мыслей, чувств. Как-то он заметил, что, опуская перо в чернильницу, он оставляет там кусок своего мяса.
28 октября (10 ноября) 1910 Толстой тайно ушёл из Ясной Поляны, по дороге простудился и скончался на станции Астапово 7(20).11.1910, Рязано-Уральской железной дороги (ныне станция Лев Толстой Липецкой области).
Из воспоминаний сына писателя С.Л. Толстого о последнем дне жизни отца...
“...Вскоре после этих слов он увидел меня, хотя я стоял поодаль и в полутьме (в комнате горела только одна свеча за головой отца), и позвал: “Сережа”. Я кинулся к кровати и стал на колени, чтобы лучше слышать, что он скажет. Он сказал целую фразу, по я ничего не разобрал. Душан Петрович потом говорил мне, что он слышал следующие слова, которые тут же или вскоре записал:
“Истина... люблю… много... все они...”
<...>Весь день 7/20 ноября прошел в хлопотах и суете. Около восьми часов мы открыли двери озолинского домика, и народ потек поклониться праху Льва Толстого. Это были железнодорожные рабочие и служащие, окрестные крестьяне, корреспонденты газет и друзья Толстого, приехавшие из Москвы. Перебывало несколько тысяч человек. Моя мать почти весь день сидела у изголовья покойного. Мне было мучительно смотреть на ее нервно подергивающееся лицо и трясущуюся голову. Каково ей было сознавать, что она дала повод к уходу отца, не видала его во время его болезни и простилась с ним только тогда, когда он был уже в бессознательном состоянии...
<...>Минут за десять до кончины моя мать опять подошла к отцу, стала на колени у кровати, что-то тихо говорила. Услыхать ее, конечно, он уже не мог.
<...>Несколько секунд после последнего вздоха продолжалась полная тишина. Ее нарушил кто-то из врачей словами: “Три четверти шестого”. Душан Петрович первый подошел к кровати отца и закрыл ему глаза. Не помню, кто и что говорил и когда именно все ушли, кроме Никитина, Маковицкого и меня. Мы раздели покойного, Никитин и Душан Петрович обмыли его и опять одели в серую блузу. Тело мне показалось и сильным и гораздо моложе своих лет. Отец так мало времени болел, что не успел еще похудеть. Выражение лица было спокойное и сосредоточенное...
<...>9/22 ноября 1910 г. траурный поезд остановился на станции Засека, ныне Ясная Поляна. На платформе и вокруг нес стояла большая толпа, необыкновенная для этой маленькой станции. Это были приехавшие из Москвы знакомые и незнакомые, друзья, депутации от разных учреждений, учащиеся высших учебных заведений и крестьяне Ясной Поляны. Особенно много было студентов. Говорили, что из Москвы должны были приехать еще многие, но администрация запретила управлению железной дороги дать потребные для этого поезда.
Когда открыли вагон с гробом, головы обнажились и раздалось пение “Вечной памяти”. Опять мы, четыре брата, вынесли гроб; затем нас сменили крестьяне Ясной Поляны, и траурная процессия двинулась по широкой старой дороге, по которой столько раз проходил и проезжал отец. Погода была тихая, пасмурная; после бывшего перед тем зазимка и последующей оттепели местами лежал снежок. Было два-три градуса ниже нуля.
Впереди яснополянские крестьяне несли на палках, высоко над головами, белое полотнище с надписью: “Дорогой Лев Николаевич! Память о твоем добре не умрет среди нас, осиротевших крестьян Ясной Поляны”. За ними несли гроб и ехали подводы с венками, вокруг и позади по широкой дороге врассыпную шла толпа; за ней ехали несколько экипажей и следовали стражники. Сколько человек было в похоронной процессии? По моему впечатлению, было от трех до четырех тысяч.
Пока мы шли, мне сказали, что сестра Саша, приехавшая накануне вместе с Чертковым,, распорядилась не вносить гроба в дом, не открывать его и только остановиться перед домом лишь на несколько минут. С этим я решительно не согласился, так как многие хотели видеть покойного и проститься с ним. Я переговорил с матерью и братьями; они были такого же мнения. Тогда я оставил похоронную процессию и побежал вперед к дому — коротким путем через сад. Там вместе с старым слугою, Ильей Васильевичем Сидорковым, мы выставили двойную раму в стеклянной двери, ведущей из так называемой “комнаты с бюстом” на каменную террасу. Эта комната была одно время кабинетом отца, и в ней стоял бюст его любимого брата Николая. Здесь я решил поставить гроб так, чтобы все могли проститься с покойным, входя в одни двери и выходя в другие.
Едва мы это устроили, как процессия подошла к дому. Гроб открыли, и около 11 часов началось прощание с покойным. Оно продолжалось до половины третьего. Мы должны были торопить прощающихся, чтобы нас не настигла ночь.
Установилась длинная очередь, растянувшаяся вокруг дома и в липовых аллеях. Какой-то полицейский стал в комнате рядом с гробом. Я его попросил выйти, но он упорно продолжал стоять. Тогда я резко сказал ему:
“Здесь мы хозяева, семья Льва Николаевича, и требуем, чтобы вы вышли”. И он вышел.
Входящие в комнату или просто наклонялись перед покойным, или клали земные поклоны; целовали его руку, плакали, немногие крестились. На минуту закрыли дверь и впустили одну Марью Александровну Шмидт, чтобы она могла побыть наедине с покойным,—ведь она была исключительно преданным его другом. Последними простились мы — моя мать, и его дети,— после чего гроб в последний раз закрыли.
Хоронить покойного было решено, согласно его желанию, в лесу, в указанном им месте. Об этом отец писал в воспоминаниях о своем детстве. Говоря о своем любимом старшем брате Николае, он приводит следующий его рассказ, слышанный им еще а детстве: “Главная тайна о том, как сделать, чтобы все люди не знали никаких несчастий, никогда не ссорились и не сердились, а были бы постоянно счастливы, эта тайна была, как он нам говорил, написана им на зеленой палочке, и палочка эта зарыта у дороги, на краю оврага старого Заказа, в том месте, в котором я, так как надо же где-нибудь зарыть мой труп, просил, в память Николеньки, закопать меня”.
Во исполнение желания отца сестра Саша, приехавшая в Ясную Поляну днем раньше нас, распорядилась выкопать могилу а месте, указанном отцом. Это и было вделано одним из любимых старых учеников Льва Николаевича — Тарасом Фоканычем, вместе с другими яснополянскими крестьянами.
В третий раз мы — четыре брата — вынесли гроб. Как только он показался в дверях, вся толпа опустилась на колени. Затем процессия с пением “Вечной памяти” тихо двинулась в лес. Уже смеркалось, когда гроб стали опускать в могилу. Раздались возгласы: “На колени!”, и все опять опустились на колена; только один какой-то полицейский продолжал стоять. Ему крикнули; “Полиция, на колени!”, и он нехотя повиновался. Опять запели “Вечную память”. Резко стукнул кем-то брошенный в могилу комок мерзлой земли, затем посыпались другие комки, и крестьяне, копавшие могилу, Тарас Фоканыч и другие, ее засыпали.
Наша семья просила не говорить речей у могилы, и только один старик с худым морщинистым лицом сказал что-то про “великого Льва” и Л. А. Суллержицкий, бывший в молодости ревностным последователем Толстого, рассказал про зеленую палочку и объяснил, почему Льва Николаевича похоронили именно в этом месте. Моя мать была сдержанна и непривычно молчалива. Я надеялся, что она слезами облегчит свое горе, но она не плакала...
Наступила темная, облачная, безлунная, осенняя ночь, и понемногу все разошлись."
Раскрашенная фотография могилы Л.Н.Толстого сразу после захоронения.
1891 - Репин Илья Ефимович
В России это были первые публичные похороны знаменитого человека, которые прошли не по православному обряду (без священников и молитв, без свечей и икон)
Лев Толстой, Максим Горький и Антон Чехов
Документальные кадры 1910 г.
Кураев - «Анафема» Льва Толстого
Л. Н. Толстой о религии
С. Стрижак читает письмо Л. Н. Толстого, где писатель излагает самую страшную суть религии, её воздействие на чистую детскую душу. (для атеистов)
Теперь особенно понятно, почему так восторгался Л.Н.Толстым В.И.Ленин. Кроме того, пересмотреть свои юношеские взгляды заставили великого писателя труды Жан-Жака Руссо.
lady_Marpl, Ленин восторгался, а толстовцев большевики искоренили.
Тут делала ссылку на интересную статью о современных толстовцах (русских переселенцах) по-моему в Мексике или Бразилии. Сохраняют традиции.
Получаю необыкновенное удовольствие, соприкасаясь с Вашими публикациями (научно-исследовательская работа малого формата).
Льва Николаевича Толстого - философа и писателя люблю, близок моей душе. Экзистенциалист, космичен по звучанию, психологически сложен, творчески масштабен, требователен при подходе к рассмотрению явлений жизни, сути человека, его места, роли в мистерии бытия. Одним словом - Колосс общечеловеческого масштаба.
Большое спасибо за публикацию!
Удачи во всех начинаниях!
stratinika, Большая благодарность за комментарий. Похвала окрыляет.
К сожалению уже перестала делать подобные посты из-за недостатка времени.
Но, если бывает интересно, то можно и продолжить.
А мне самой действительно интересно. т.к. стараюсь всегда собирать свидетельства очевидцев событий.
И я Вас от души благодарю за Ваш творческий и душевный подход к создаваемым статьям/публикациям!
Читая и соприкасаясь с результатами Вашего труда, возникает сердечная теплота и спокойная, тихая радость, как свет для ума (как ни странно, это прозвучит).
Невозможно спутать созданное от всей души, и то что сделано для проформы.
С глубоким уважением, Валерия.
Всего наилучшего в каждом дне!
stratinika, Очень приятно, Валерия. Большая благодарность за теплые, искренние слова.
Вам конечно тоже всего самого замечательного от всей души,
чтобы всегда было уютно и тепло и не только на страницах нашего сообщества.