Невозможные диалоги Парнок и Цветаевой |
Дневник |
Метки: парнок цветаева стихи любовь домыслы |
главная / сообщества / Сообщество «ЦИТАТНИК» Интервью с Мариной через век...Вячеслав Недошивин нашёл ответы у поэта ...как Цветаева ответила бы на его |
Дневник |
Метки: цветаева интервью |
3 предсмертные записки МЦ |
Дневник |
Метки: цветаева предсмертная записка |
Голосом Марины |
Метки: цветаева стихи |
Орленок...Марина Цветаева."Мой принц,мой мальчик,мой герой. |
Метки: цветаева стихи проза |
Ахматова и Цветаева |
В последнее время часто встречаю откровенную ложь об обеих, поверхностные снобистские оценки их творчества, вульгарные сравнения просто убивают меня. Видимо, прошли те времена, когда своё мнение можно было формировать, по крайней мере, сверяясь с первоисточниками - письмами, документами... Теперь многим достаточно бульварных сплетен от нечистоплотных полуграмотных журналистов из жёлтой прессы. И собственной самонадеянности в оценке их жизни. Может, потому, что не было в их жизни по-настоящему страшного горя?
Видимо, люди так грустно устроены, что им необходима катастрофа, огромная, тотальная беда - чтобы они научились бережно относиться как к современникам, так и к тем, кого уже нет среди живых...
Метки: ахматова цветаева письма |
Загадка самоубийства Марины Цветаевой |
Метки: цветаева биография |
Музей семьи Цветаевых |
Метки: музеи |
Марина Цветаева о любви |
Метки: цветаева цитаты |
Генералам 12-го года |
Метки: цветаева стихи |
Златоустой Анне - всея Руси |
Дневник |
Цитата сообщения Светлана_Лякутина
Златоустой Анне - всея Руси
Искупительному глаголу, -
Ветер, голос мой донеси
И вот этот мой вздох тяжелый.
Расскажи, сгорающий небосклон,
Про глаза, что черны от боли,
И про тихий земной поклон
Посреди золотого поля.
Ты, зеленоводный лесной ручей,
Расскажи, как сегодня ночью
Я взглянула в тебя - и чей
Лик узрела в тебе воочью.
Ты, в грозовой выси,
Обретенный вновь!
Ты! - Безымянный!
Донеси любовь мою
Златоустой Анне - всея Руси!
Марина Цветаева "Златоустой Анне - всея Руси..."
Юрий Анненкова
Узкий, нерусский стан -
Над фолиантами.
Шаль из турецких стран
Пала, как мантия.
Вас передашь одной
Ломаной черной линией.
Холод - в веселье, зной -
В Вашем унынии.
Вся Ваша жизнь - озноб,
И завершится - чем она?
Облачный - темен - лоб
Юного демона.
Каждого из земных
Вам заиграть - безделица!
И безоружный стих
В сердце нам целится.
В утренний сонный час, -
Кажется, четверть пятого,-
Я полюбила Вас,
Анна Ахматова.
Марина Цветаева "Анне Ахматовой"
Амедео Модильяни
Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живет в таинственном мерцанье
Ее расширенных зрачков.
Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью, дольней и отрадной,
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг ее,
Назвать нельзя ее красивой,
Но в ней все счастие мое.
Когда я жажду своеволий
И смел и горд - я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В ее истоме и бреду.
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И четки сны ее, как тени
На райском огненном песке.
Николай Гумилев "Она"
Амедео Модильяни
Отношения Ахматовой и Модильяни завораживают хотя бы потому, что они были краткими, как эпизод,
но яркими, как история...
Амедео Модильяни
Амедео Модильяни
Амедео оставил после себя рисунки... Что же касается Анны Андреевны, то она оказалась куда более
сдержанной в выражении своих чувств. Есть только два стихотворения, помеченные Парижем и
датированные весной 1911 года, но без упоминания его имени в стихах или посвящений ему...
Мне с тобою пьяным весело
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги желтые на вязах.
Оба мы в страну обманную
Забрели и горько каемся,
Но зачем улыбкой странною
И застывшей улыбаемся?
Мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного...
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.
Анна Ахматова "Мне с тобою пьяным весело..."
Наталия Третьякова "Ахматова и Модильяни"
...а там - Ахматова, такая молодая,
В Париже утреннем, качающем мосты,
Привстав на цыпочки, в окошко Модильяни.
Бросает красные тяжелые цветы.
Евгений Евтушенко "Амедео Модильяни"
Юлия Мершиева "Ахматова и Модильяни"
Ольга Дела-Вос-Кардовская
Еще свою я помню колыбель,
И ласково земное новоселье,
И тихих песен мимолетный хмель,
И жизни милой беглое веселье.
Я отдаюсь, как кроткому лучу,
Неярким дням моей страны родимой.
Я знаю - есть покой, и я хочу
Тебя любить и быть тобой любимой.
Но в душном сердце - дивно и темно,
И ужас в нем, и скорбь, и песнопенье,
И на губах, как темное пятно,
Холодных губ горит напечатленье.
И слух прибоем и стенаньем полн,
Как будто вновь, еще взглянуть не смея,
Я уношу от безутешных волн
Замученную голову Орфея.
Михаил Лозинский,"Не забывшая. Анне Ахматовой"
Прекрасно всё под нашим небом,
И камни гор, и нив цветы,
И, вечным справедливым Фебом
Опять обласканная, ты.
И это нежное волненье,
Как в пламени синайский куст,
Когда звучит стихотворенье,
Пчела над зыбким медом уст,
И, кажется, что сердце вынет
Благочестивая жена
И милостиво нам подвинет,
Как чашу пьяного вина.
Федор Сологуб "Анне Ахматовой"
Натан Альтман
Твое чудесное произношенье -
Горячий посвист хищных птиц.
Скажу ль: живое впечатленье
Каких-то шелковых зарниц.
"Что" - голова отяжелела.
"Цо" - это я тебя зову!
И далеко прошелестело:
Я тоже на земле живу.
Пусть говорят: любовь крылата, -
Смерть окрыленнее стократ.
Еще душа борьбой объята,
А наши губы к ней летят.
И столько воздуха и шелка
И ветра в шепоте твоем,
И, как слепые, ночью долгой
Мы смесь бессолнечную пьем.
Осип Мандельштам "Твое чудесное
произношенье..."
Елена Лисовская
Феликс Смирнов
Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,
Но в декабре торжественные бденья -
Воспоминанья мучат нас.
И в декабре семнадцатого года
Всего лишились мы, любя, -
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя.
Когда-нибудь в столице шалой
На скифском празднике на берегу Невы
Под звуки омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы.
Но если эта жизнь - необходимость бреда
И корабельный лес - высокие дома,
Лети, безрукая победа -
Гиперборейская чума.
На площади с броневиками
Я вижу человека - он
Волков горящими пугает головнями:
Свобода, равенство закон.
Касатка милая, Кассандра!
Ты стонешь, ты горишь - зачем
Сияло солнце Александра
Сто лет тому назад, сияло всем?
Осип Мандельштам, "Касандре", на стихотворение
Анны Ахматовой "Ты выдумал меня..."
О, Муза плача, прекраснейшая из муз
О ты, шальное исчадие ночи белой
Ты черную насылаешь метель на Русь,
И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы.
И мы шарахаемся, и глухое: ох! -
Стотысячное - тебе присягает: Анна
Ахматова! Это имя - огромный вздох,
И в глубь он падает, которая безымянна.
Мы коронованы тем, что одну с тобой
Мы землю топчем, что небо над нами - то же!
И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой,
Уже бессмертным на смертное сходит ложе.
В певучем граде моем купола горят,
И Спаса светлого славит слепец бродячий...
И я дарю тебе свой колокольный град
- Ахматова! - и сердце свое в придачу.
Марина Цветаева "О, Муза плача..."
Кузьма Петров-Водкин
"Красота страшна" - Вам скажут,-
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан - в волосах.
"Красота проста" - Вам скажут,-
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребенка,
Красный розан - на полу.
Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:
"Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна".
Александр Блок, "Анне Ахматовой"
Автопортрет
У Фонтанного Дома, у Фонтанного Дома,
У подъездов, глухо запахнутых,
У резных чугунных ворот
Гражданка Анна Андреевна Ахматова,
Поэт Анна Ахматова
На дежурство ночью встает.
На левом бедре ее
Тяжелеет, обвиснув, противогаз,
Апо правую руку, как всегда, налегке, в покрывале одном,
Приоткинутом над сиянием глаз,
Гостья милая - Муза,
Г легкой дудочкой в руке.
А напротив через Фонтанку - немые сплошные дома,
Окна в белых бумажных крестах.
А за ними ни искры, ни зги.
И мерцает на стеклах
Жемчужно-прозрачная тьма.
И на подступах ближних отброшены снова враги.
О, кого ты, супостат, захотел превозмочь?
Или Анну Ахматову,
Вставшую в дозор у Фонтанного Дома,
От Армии невдалеке?!
Или стражу ее ленинградскую эту
Бессмертную белую ночь?
Или Музу ее со смертельным оружием,
С легкой дудочкой в легкой руке?
Ольга Берггольц "В 1941 году в Ленинграде. Анне Ахматовой"
Мартирос Сарьян
По льду, по снегу, по жасмину,
На ладони, снега бледней,
Унесла в свою домовину
Половину души, половину
Лучшей песни, спетой о ней.
Похвалам земным не доверясь,
Завершив земной полукруг,
Полупризнанная, как ересь,
Через полог морозный, через
Вихри света -
смотрит на юг.
Что же видят незримые взоры
Недоверчивых светлых глаз?
Раздвигающиеся створы
Верст и зим иль костер, который
Заключает в объятья нас?
Арсений Тарковский, "Анне Ахматовой"
Владимир Милашевский
Облик ее прекрасен.
Подвиг ее народен.
Смысл ее песен ясен.
Исповедью откровений,
Каждой своей строкою
Правда ее творений
Встала над клеветою.
И над стихом и прозой
Праздником в беге буден
Синей печальной розой
Тихо сияет людям.
И на своем примере
Выстраданного права
Учит любви и вере
Горького слова слава.
Михаил Дудин "Надпись на книге
А.А. Ахматовой"
Юрий Анненков
Метки: личности стихи модильяни картины лозинский сологуб Мандельштам блок |
Марина Цветаева и София Парнок (продолжение статьи Анны Саакянц) |
Дневник |
Она продолжала писать стихи к Парнок. Ее героиня, вначале ослепленная старшей подругой, теперь видит насквозь всю ее, с ее «треклятой страстью», «требующую расплаты За случайный вздох». И, хотя привязанность еще не прошла, ей ясно, что это — «канун разлуки», «конец любви»: и совсем уже беспощадны заключительные строки:
Счастлив, кто тебя не встретил На своем пути! («Повторю в канун разлуки...») |
Цветаевская героиня пытается освободиться от старшей подруги: ее капризов, ее деспотизма. «Зачем тебе, зачем Моя душа спартанского ребенка?» («Есть имена, как душные цветы...»).
Спартанский ребенок. Мальчик, юноша; еще прежде встретился у Цветаевой этот образ — в стихотворении «Мальчиком, бегущим резво...», 1913 год. Невольно или сознательно, но в сюжете «романа в стихах» вырисовываются контуры легенды о Сафо. Безнадежно влюбленная в юношу Фаона, она покончила с собой, бросившись в море с Левкад-ской скалы. Случайно или осознанно, но и Парнок «подыгрывает» этому античному сюжету: в стихах к Цветаевой она также наделяет ее образ энергичными, своевольными, юношественными чертами: «Следила ты за играми мальчишек, улыбчивую куклу отклоня. Из колыбели прямо на коня неистовства тебя стремил излишек».
Героиня Цветаевой ощущает себя вольным юношей, чьи силы требуют выхода, а дух — самоутверждения:
Что видят они? — Пальто На юношеской фигуре. Никто не узнал, никто, Что полы его, как буря. Летит за крыльцом крыльцо, Весь мир пролетает сбоку. Я знаю свое лицо. Сегодня оно жестоко. |
Так впервые возникает в поэзии Цветаевой тема бега, полета, стремительного движения как состояния. «Ибо единый вырвала Дар у богов: бег!» — напишет она в 1924 году («Пела как стрелы и как морены...»).
Высвобождение и распрямление личности — вот что происходит с героиней Цветаевой. Свидетельство тому — парадоксальное блестящее «антилюбовное» стихотворение «Мне нравится, что Вы больны не мной...», обращенное к Маврикию Александровичу Минцу, тогда — близкому другу сестры Анастасии:
Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце не у нас над головами, — За то, что Вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не Вами. |
Это чувство раскрепощения, уверенности в себе — не было ли оно вызвано новой встречей — правда, пока только мелькнувшей? Ибо, как вспоминает Анастасия Цветаева, весной 1915 года М. А. Минц познакомил Марину Ивановну со своим другом, Никодимом Плуцер-Сарна, который увлекся ею с первой встречи и прислал корзину с незабудками. Но Цветаевой (и ее героине) не до новых переживаний: она еще не поквиталась с прежними; моментами настроения ее мучительны. Ей хочется, чтобы все оставили ее в покое (стихотворение от 6 мая):
Вспомяните: всех голов мне дороже Волосок один с моей головы. И идите себе... — Вы тоже, И Вы тоже, и Вы. Разлюбите меня, все разлюбите! Стерегите не меня поутру! Чтобы могла я спокойно выйти Постоять на ветру. |
Но от старшей «подруги» не так легко отделаться. Девятым мая помечен приведенный выше сонет Парнок к Цветаевой «Следила ты за играми мальчишек...», завершающийся словами: «Ты, проходящая к своей судьбе! Где всходит солнце, равное тебе? Где Гёте твой и где твой Лжедимитрий?» А у Цветаевой настроение совсем не в «унисон». Тем же 9 мая помечены ее мрачные строки:
Бессрочно кораблю не плыть И соловью не петь. Я столько раз хотела жить И столько — умереть!.. |
Как бы там ни было, однако Цветаева собирается в Коктебель с Алей и С. Я. Парнок.
«Сережу я люблю на всю жизнь, он мне родной, никогда и никуда от него не уйду. Пишу ему то каждый, то — через день, он знает всю мою жизнь, только о самом грустном я стараюсь писать реже. На сердце — вечная тяжесть. С ней засыпаю и просыпаюсь.
— Соня меня очень любит и я ее люблю — и это вечно, и от нее я не смогу уйти. Разорванность от дней, которые надо делить, сердце все совмещает. Веселья — простого — у меня, кажется, не будет никогда и вообще, это не мое свойство. И радости у меня до глубины — нет. Не могу делать больно и не могу не делать...»
Эта «разорванность» Цветаевой между двумя привязанностями — обе очень сильны, а «пол и возраст ни при чем», как она всегда утверждала, — конечно, терзали и Сергея. Разумеется, ему был неприятен этот истерический деспотизм, который позволяла себе по отношению к Цветаевой ее старшая «сестра» в поэзии (и, заметим, — несравнимо «младшая», меньшая — по таланту). И если из-за безмерной любви к жене он опять «посторонился», уступил дорогу, то о Парнок сказать этого было нельзя. Безусловно, она имела весьма сильную власть над Цветаевой и к тому же принимала живое участие в ее литературной судьбе: способствовала вхождению ее в петербургскую литературную среду: журнал «Северные записки», с издателями которого она была знакома, напечатал в 1915 году несколько цветаевских юношеских стихов.
После приезда для нее сильно ослабло «наваждение» старшей подруги; последние отголоски его прозвучали в стихотворении «В тумане, синее ладана...» (5 сентября). Через несколько лет, составляя сборник юношеской лирики, Цветаева отберет стихи, навеянные знакомством с Парнок, и составит цикл (в одном варианте — из семнадцати стихотворений, в другом — из пятнадцати). Названия цикла, между которыми она колебалась, знаменательны: «Ошибка» и «Кара»; окончательное — «Подруга». Сюжет прочерчивается весьма четко; он драматичен и напряжен. Встреча двух женщин; старшая наступает, младшая восхищается и недоумевает, увлекается; она колеблется, страдает и в конце концов покидает подругу.
Завершительным аккордом служит стихотворение, написанное 3 мая. Лирическая героиня Цветаевой гадает о том, что уготовано в будущем ее временной спутнице, сей «трагической леди»:
Хочу у зеркала, где муть И сон туманящий, Я выпытать — куда Вам путь И где пристанище. . . . . . . . . Вечерние поля в росе, Над ними — вороны... — Благословляю Вас на все Четыре стороны! |
Героиня Цветаевой — уже не прежняя «младшая подруга». Ее голос окреп, и это голос не поэтессы, а поэта, именно поэта, как постоянно будет утверждать Цветаева. Стихи к Парнок стали серьезным шагом Цветаевой к ее зрелой поэзии 20-х годов. Цветаева быстро взрослела; прежней жизни, безоблачной и счастливой, уже не могло быть...
Метки: цветаева парнок |
О любви Марины Цветаевой. |
Дневник |
Из книги Анны Саакянц "О любви".
Поэтесса София Парнок.
Умна, иронична, капризна. Внешность оригинальна и выразительна. Большие серые глаза, бледное лицо, высокий выпуклый лоб, светлые, с рыжим отливом, волосы, грустный взгляд, свидетельствующий о затаенной печали, а может быть, надрыве. На облике Парнок сказался, вероятно, особый склад ее натуры и судьбы, что придавало ее манерам драматический, терпкий привкус. Позади — моментально распавшийся брак, ибо от природы Парнок была наделена сафическими склонностями. Не собранные в книгу стихи — строгие, созерцательные: о природе, об одиночестве, о душе. У нас нет свидетельств, как относилась к ним Цветаева; но Парнок очаровала ее с первой же встречи. Отчасти влекло преимущество возраста (Парнок была старше Цветаевой на семь лет); лишившись матери, Цветаева тянулась к женщинам старше себя. Лидия Александровна Тамбурер, Аделаида Казимировна Герцык — это были любимые собеседницы, внимательные, снисходительные, понимающие друзья. Здесь же разница в возрасте была незначительна, но было ощущение странности, двусмысленности отношений, которое и пугало и влекло одновременно. Образ старшей подруги мифологизировался. В цветаевских стихах она — непостижима и таинственна, это — «грустная трагическая леди», которую «никто не спас», она «язвительна и жгуча», несет в себе «вдохновенные соблазны» и «темный рок». С первой встречи лирическая героиня Цветаевой знает, что разлука неминуема:, «...вам, мой демон крутолобый. Скажу прости». В последующих пяти стихотворениях развертывается остропсихологичный «роман в стихах», любовь двух женщин; инициатива, понятно, исходит от старшей. Героиня Цветаевой охвачена неоднозначными переживаниями: недоумением и взволнованностью («Под лаской плюшевого пледа...»), затем — моменты успокоения, просветления: «Какое-то большое чувство Сегодня таяло в душе» («Сегодня таяло, сегодня...»). Она рисует облик подруги при свете луны; еле-еле различимы «впадины огромных глаз»; «бешеных волос металл темно-рыжий»; и — что весьма важно: «очерк лица» подруги становится «очень страшен» («Уж часы — который час?..»).
Сафическая любовь, которую предложила Парнок и которую Цветаева приняла, вызвала поток этих стихов.
Судя по стихам (хотя и не следует полностью полагаться на них), начавшийся 1915 год покоя Цветаевой не принес. Вот начало стихотворения от 3 января:
Безумье — и благоразумье, Позор — и честь, Все, что наводит на раздумий,' Все слишком есть — Во мне. — Все каторжные страсти Слились в одну! — Так в волосах моих — все масти Ведут войну! Я знаю весь любовный шепот, — Ах, наизусть! — — Мой двадцатидвухлетний опыт — Сплошная грусть!.. |
«Каторжные страсти», «Сплошная грусть»... С какой силой уже тогда ощущала Цветаева себя, не укладывающуюся ни в какие рамки! То была ее радость и беда, сила и уязвимость, жизнь и погибель одновременно. Войны, бушевавшие в ее душе, не оставляли сил реагировать на войну, в которой участвовала Россия... Лишь одно ее волновало: Сергей, готовый в любой момент оставить занятия в университете, а также свои театральные увлечения, твердо решил поступить братом милосердия в санитарный поезд. Его, конечно, убивало то, что происходило с женой: он с нетерпением ждал отправки на фронт.
Январь и февраль прошли для Цветаевой под знаком так называемой «роковой женщины», которою она увлечена и над образом которой продолжает фантазировать, далеко уходя от реальности «оригинала» (стихотворения «Свободно шея поднята...», «Ты проходишь своей дорогою...», «Могу ли не вспомнить я...»). Но чем дальше отстоял поэтический образ от «прототипа», миф от реальности, тем художественно убедительнее он становился — обобщенный образ таинственной, демонической женщины, чей возраст неопределим, а секрет натуры — в двоякости облика и сути; «Не цветок — стебелек из стали ты, Злее злого, острее острого»; она сочетает в себе «нежность женщины, дерзость мальчика»; ее движенья — «длинны». Насколько точно найдено последнее слово, вместо привычных и невыразительных «неспешны» или «медленны»; движение дано не в скорости, а в рисунке: «Из замшевой черной сумки Вы вынули длинным жестом И выронили — платок».
Да, Цветаева поддалась «чарам» обольстительницы, влюбилась в женщину. Как могло это произойти с нею, наделенной всеми женскими страстями, преданной женой и обожающей своего ребенка матерью, — на всё это она сможет ответить гораздо позже, когда встретится с книгой, принадлежащей перу другой «обольстительницы» — «амазонки» — Натали Клиффорд-Барни. Ответит психологически, философски — и поэтически.
Поэтнсса Анна Ахматова.
За образом «подруги» стояла другая, более далекая и никогда не виденная реальность: Анна Ахматова, петербургская «сестра» в поэзии, с чьей книгой «Вечер» Цветаева познакомилась три года назад. И вполне естественно, что в стихи к Парнок «вторгается» стихотворение «Анне Ахматовой» (11 февраля), где ее образ нарисован тоже демоническим, неотразимым, «роковым», вызывающим чувство влюбленности в поэтессу и в ее стихи:
Узкий, нерусский стан — Над фолиантами. Шаль из турецких стран Пала, как мантия. Вас передашь одной Ломаной четкой линией. Холод — в веселье, зной — В Вашем унынии. . . . . . . . В утренний сонный час, — Кажется, четверть пятого, — Я полюбила Вас, Анна Ахматова. |
Так в поэтическом воображении Марины Цветаевой родился образ Анны Ахматовой — и существовал долгие годы, вплоть до их знакомства-невстречи в 1941 году. Однако при всем мифотворчестве Цветаева почувствовала главное: их с Ахматовой полярность. Нужно сказать, что молодая Ахматова и впрямь несла в своем образе некие приметы так называемой «роковой женщины» (и, более того, утверждала их — любила позировать, сниматься). То был образ молодой стройной, зябкой, кутающейся в шаль черноволосой горбоносой красавицы с темной челкой. К 1914 году литературные Петербург и Москва уже знали два портрета Ахматовой: О. Делла Вос-Кардовской и Н. Альтмана.
В облике Цветаевой не было ничего рокового, и в течение жизни ее очень мало писали. Дело заключалось не в красоте или в «некрасивости», а в разности натур, в «психологии». Цветаева была так же далека от инфернальности (которую — не вследствие ли общения с Парнок? — впоследствии не выносила и «прощала» одной лишь Ахматовой), — как солнце от луны, что отнюдь не мешало ей подчеркивать главные приметы своей внешности. Она подчеркивала свою золотоволосость (не в противовес ли ахматовской темноволосости?) — хотя ее волосы были не золотыми, а русыми. Всегда упоминала горбинку на носу (не вслед ли, напротив, Ахматовой? — так же, как и челку?..). Впрочем, мы ни на чем не настаиваем...
И, кроме всего прочего, нельзя забывать, что чудо поэта Ахматовой состоялось уже в книге «Вечер», в то время как Цветаева еще барахталась в детстве своих первых сборников...
Метки: цветаева ахматова парнок |
Гумилев и Цветаева |
Дневник |
Большие поэты часто бывают проводниками и провидцами Света и борются за добро против зла. И поэтому тьма ополчается на них в той или иной форме. Говоря о П.Неруде, А.Вознесенский точно обрисовал это положение: "Поэтов тираны не понимают, когда понимают - тогда убивают".
Н.С.Гумилёв был наиболее духовно озарённым поэтом ХХ века. Эта озарённость помогала ему в самые тёмные моменты жизни - как во время Первой мировой войны, так и в период захлестнувшего затем мир духовного мрака безбожия - провидеть наступающую эпоху "солнца духа".
Николай Гумилёв с большой точностью предсказал свою гибель в стихах "Рабочий" и "Я и вы". В первом он описывает, как рабочий "пред раскалённым горном" отливает ту пулю, которая убьёт поэта. А в стихотворении "Я и вы" Гумилёв буквально до малейших деталей описывает то место, где его расстреляют, и время года, когда это произойдёт.
…И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…
Его расстреляли на маленьком тюремном дворике, окружённом высокими каменными стенами. Это было в конце августа, и стены дворика были обвиты густым плющом.
Николай Гумилёв
РАБОЧИЙ
Он стоит пред раскалённым горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.
Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Всё он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Кончил, и глаза повеселели
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.
Марина Цветаева как поэт - это необычайная мощь чувств и совершенно исключительное мастерство. Некоторые её стихи (в частности, "Сивилла - младенцу") говорят о том, что Марина Цветаева принимала концепцию восточной философии о вечной жизни.
Марину Цветаеву довели до того, что она ушла из жизни, не выдержав страшного одиночества. Её сломил крах всех её надежд, потеря самых близких людей. Когда она ехала в Россию, она ждала совсем не этого. Опять выявилась трагическая судьба, преследующая многих поэтов, - оттого всё на свете и грустит о поэте, как пророчески написал Гумилёв, тоже ушедший не своей смертью.
Марина Цветаева
Тоска по Родине! Давно
Разоблачённая морока!
Мне совершенно всё равно -
Где совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошёлкою базарной
В дом, и не знающий, что - мой,
Как госпиталь или казарма.
Мне всё равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной - непременно -
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться - мне едино.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным,
Мне безразлично - на каком
Непонимаемой быть встречным!
(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен…)
Двадцатого столетья - он,
А я - до всякого столетья!
Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все - равны, мне всё - равно,
И, может быть, всего равнее -
Роднее бывшее - всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты - как рукой сняло:
Душа, родившаяся - где-то.
Так край меня не уберёг
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей поперёк!
Родимого пятна не сыщет!
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё - равно, и всё - едино.
Но если по дороге - куст
Встаёт, особенно - рябина…
Под впечатлением этих стихов появилось стихотворение:
Ирина Сереброва
ПАМЯТИ ПОЭТОВ
Когда чуть слышно листья опадают
И небеса задумчиво тихи,
Не прошлые печали вспоминаю -
Перебираю в памяти стихи.
За каждою строкой - судьба поэта,
Она висит на кончике пера, -
Кто был убит, бесстыдно оклеветан,
Кто доведён до смертного одра.
…Дорога, одинокий куст рябины* -
Как символ ностальгической мечты,
Любовь и боль Цветаевой Марины,
Стоящей у трагической черты…
…Блестит луна. И все давно заснули**.
Рабочий возвращается домой.
Он занимался отливаньем пули,
Что Гумилёва разлучит с землёй…
Восполнится ли горькая потеря?
И как незаменимых заменить?
Нам остаётся ждать, любить и верить,
Чтоб удержать связующую нить.
. . . . . . . . . . . . . .
Когда в листве последний луч играет
И небеса закатные тихи,
Не прошлое своё перебираю -
Поэтов вспоминаю и стихи.
* См. Стихотворение М.Цветаевой "Тоска по родине…"
** См. Стихотворение Н.Гумилёва "Рабочий".
При подготовке данного материала использована книга Н.Д.Спириной "Вначале было Слово…" - Новосибирск: РОССАЗИЯ, 2005.
Метки: статьи стихи цветаева гумилев |
Мученица Марина, или Закон протянутой руки |
Дневник |
Мученица Марина, или Закон протянутой руки
(в защиту Марины Цветаевой)
«Как билась в своем плену
От скрученности и
скрюченности.
И к имени моему
Марина –
Прибавьте: мученица».
ххх
До каких пор могла жить Марина? Та, для которой важнее всех законов был «закон протянутой руки»? До тех, пока могла ощущать свою «нужность», жить - до «первого чужого, который скажет: «Пить!»
«-Согреть чужому ужин –
Жилье свое спалю!».
Ради «чужого» она готова была спалить и самое себя. Уйти, чтобы дать жить другому. И когда в Елабуге ее 16-летний сын произнес: «Ну, кого-нибудь из нас двоих вынесут отсюда вперед ногами!», в Марине ухнуло: «Меня!» И она ушла сама. Чтобы не ушел Мур. А о том, что конец будет именно таким, Марина предузнала в 17 лет. Лишь спустя 39 лет дошло ее письмо до сестры Аси: «Никогда ничего не жалей, не считай и не бойся, а то и тебе придется так мучиться потом, как мне. Только бы не оборвалась веревка! А то недовеситься – гадость, правда?» 1910 год.
Предузнание для Марины было всегда интуитивным, то есть данным свыше. Она писала: «Какой кажусь, такой я стану» - в том мире, «сбудусь я там по образу своей души». Она уже тогда знала, что «отыграется» не в этой жизни, но «там!» Так высокая душа (а именно такая была у Марины) всегда знает о своей судьбе, ведает, что предначертано свыше, что дано Богом.
В 1940 году, вернувшись в Советскую Россию, Марина писала в дневнике: «Меня все считают мужественной. Я не знаю человека, робче, чем я («Гордость и робость – родные сестры» )….Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами - крюк, но их нет, потому что везде электричество. Никаких «люстр»…. Я не хочу умереть. Я хочу не быть. Вздор. Пока я нужна - … но, Господи, как я мала, как я ничего не могу!»
Когда Лидия Корнеевна Чуковская, будучи в Чистополе, неосторожно заметила, что Ахматова здесь погибла бы, потому что ничего не умеет, у Марины невольно вырвалось: - А вы думаете, я - могу?
Но она смогла бы, если бы была нужна. 17 ноября 1940 Марина пишет Кваниной: «Моя надоба от другого, Таня – это надоба во мне, моя нужность (и если можно, необходимость) – ему, поймите меня, т.е. без меры».
Она не могла быть надобной никому в те страшные дни: близкие - дочь, сестра, муж - арестованы; Муру она мешает, раздражает его своей неумелостью, невозможностью создать человеческие условия существования, писать – тоже – уже! - не может. С момента приезда в Россию, она живет в вечном страхе. Она потеряна, унижена. Ей, дочери Ивана Цветаева, создателя прославленного музея; ей, написавшей цикл стихов о Москве, не нашлось места в родном городе! Родина, которую она так любила, не приняла ее. Однако и это еще не все. Марина догадывается, что ее муж, Сергей, с которым она была связана навечно, причастен к ГПУ.
Последней каплей, добившей ее, стал визит чекиста, произошедший накануне трагедии. «По свидетельству высокопоставленного чиновника Министерства безопасности РФ, не пожелавшего публиковать свое имя, в архиве (Цветаевой) хранится документ, свидетельствующий о том, что кто-то из чекистов посетил Марину Цветаеву буквально за день до ее смерти. Тот же чиновник уверял, что как сам факт разговора, так и его содержание были сознательно задуманы таким образом, чтобы великая поэтесса приняла единственное решение - самоубийство» (цитирую по книге Марии Разумовской «Марина Цветаева: миф и действительность». М., Радуга, 1994, с. 328).
Сколько сейчас пишут о Марине! О ее приверженности форме, любви к словотворчеству в ущерб содержанию, ее гордыне, жесткости, прямолинейности, даже резкости в отношениях; Александр Шмеман, мнение которого ценю и уважаю, упрекает ее в безмерности, в излишней открытости в письмах, которые «стыдно» читать (забывая, что письма, как и все творчество Цветаевой – исповедальны, да и написаны для конкретного человека, а не для всеобщего обозрения), но потом спохватывается и начинает жалеть ее, хотя именно этого – жалости – она и не хотела. Подобные оценки происходят из-за неумения прочесть судьбу - между строк, увидеть за формой – суть. А суть в том, что Марина не могла жить, не отдавая, не делясь даром жизни, любви, творчества, - свободы.
В цикле «Сирота» она пишет:
6
Наконец-то встретила
Надобного – мне:
У кого-то смертная
Надоба - во мне.
Что для ока – радуга,
Злаку – чернозем –
Человеку – надоба
Человека – в нем.
Мне дождя, и радуги,
И руки – нужней
Человека надоба
Рук – в руке моей.
Это – шире Ладоги
И горы верней –
Человека надоба
Ран - в руке моей.
И за то, что с язвою
Мне принес ладонь –
Эту руку – сразу бы
За тебя в огонь!
11 сентября 1936 года
Стихи посвящены поэту А. Штейгеру, от которого она получила полное отчаяния письмо с «воплем» о помощи: Штейгер был болен туберкулезом и только что пережил несчастную любовь. И Марина откликнулась сразу и горячо, как только она умела, и писала ежедневно, ободряя и утешая юношу.
Мы не знаем, скольких еще она ободрила своими письмами, своим горением, своим духовным подвижничеством – иначе не назовешь! – в творчестве, в самоотдаче. Некоторые адресаты известны: Райнер Мария Рильке, Борис Пастернак, А. Бахрах, Н. Гронский…Погибающего Андрея Белого, который лечился за границей, она буквально спасала – собой! Однажды в кафе он просто кинулся к ней, как кидается утопающий, или – по словам Марины, как «человек, громом пораженный». И далее: «Это было общение с моим покоем, основным здоровьем, всей моей неизбывной жизненностью». Именно ей, Марине, в ноябре 1923 года он послал «письменный вопль» из Берлина в Прагу: «Голубушка! Родная! Только Вы! Только к Вам! Найдите комнату рядом, где бы Вы ни были – рядом, я не буду мешать, я не буду заходить, мне только нужно знать, что за стеной – живое – живое тепло! – Вы. Я измучен! Я истерзан! К Вам – под крыло!»
Но главный среди всех оберегаемых, любимых – ее муж, Сергей Эфрон, который стал для Марины не столько мужем, сколько сыном, которого она всю жизнь спасала. Оба родились в октябре, с разницей в три дня, Марина – на год раньше. Он был - младший, страдающий (его мать и 14-летний брат добровольно ушли из жизни) - и потому нуждался в опоре. Этой опорой стала Марина, потому что дала ему жизнь, точнее – желание жизни, ибо в ней ее – было с избытком. Подняла на руки, как ребенка - гибнущего, согнутого от этой двойной утраты, и повела за собой.
Вообще, ее переписка поражает «интенсивностью духовного существования», которую она отмечала в творчестве Андрея Белого. Долго существовать на таком духовном накале – невозможно, немыслимо. А Цветаева жила так годами, причем среди ее адресатов были не только поэты, но и, например, кн. Сергей Волконский, для которого она начисто переписала все его мемуары.
Одно из последних писем Марины адресовано поэтессе Вере Александровне Меркурьевой. В нем, как мне кажется, суть Марининого конца, ибо это конец – скалы: расколовшейся, падающей от чужой жалости, не привыкшей к ней («я от малейшего доброго слова – интонации - заливаюсь слезами, как скала водой водопада»). Вот что она пишет 31 августа 1940 года, ровно за год до своей гибели: «Еще одно. Я от природы очень веселая. (М.б. это – другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. - Все. – И вот – чтоб это несчастное счастье – так добывать, - в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого – идет счастье. От меня – шло. Здорово шло. Я чужими тяжестями (наваленными) играла, как атлет гирями. От меня шла – свобода. Человек - в душе знал, что выбросившись из окна – упадет вверх. На мне люди оживали, как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли – скалы под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне – совестно, что я еще жива….Все, что для меня делают – делают для меня – а не для себя… И это – горько. Я так привыкла – дарить!»
Да, Марина дарила, - всегда, многим, и потом - страдала из-за этого. Судьба? Или – закон жизни? Вот что писал по этому поводу – находясь в лагере - Павел Флоренский: «Свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданием и гонением. Чем бескорыстней дар, тем жестче гонения и тем суровее страдания. Таков закон жизни, аксиома ее» (из письма 13 февраля 1937 года).
ххх
Екатерина Рейтлинглер-Кист вспоминает, как на одном вечере Марина читала стихи одной монашки из Новодевичьего:
«Расточайте без счета и смело
Вы сокровища вашей души!..
Человечество все же богато
Лишь порукой добра круговой!»
И добавляла, что эти беспомощные с точки зрения формы стихи ей дороже самых изысканных и мастерских строк профессионалов «Я совершенно точно помню это собрание и то, что она приводила эти стихи, как пример того, что ей в поэзии всего важней ее духовное содержание, а не форма». Она же помнит высказывание Марины о том, что поэзия не есть высшая и последняя ценность. «У постели умирающего, - говорила Марина, - нужен не поэт, а священник». Но 31-го августа 1941 года рядом не оказалось ни того, ни другого. Петля затянулась так туго, что невозможно было дышать…
Марина оставила три записки: товарищам, поэту Асееву и его семье с просьбами позаботится о сыне, и Муру: «Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь – что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».
Тупик заключался в том, что на тот момент ни Марина не могла никому протянуть руки, ни ей никто руки не протянул. Да, Марина, которая так часто протягивала руки всем падающим, сама нуждалась в помощи! Оказавшись в сталинской России, она лишилась самого главного, без чего не могла жить – свободы и близких по духу людей. Скала рухнула. И нужна была подпорка, чтобы она не превратилась в песок. Подпорка – то есть, реальная помощь, а не слова. В 1928 году она писала Николаю Гронскому, своей «последней любви»: «Кто-то мне даже предложил «созерцательную любовь», на что – я: «Спасибо. Меня так всю жизнь любили, пальцем не шевельнув. В России я с такой любви потеряла от голоду 3летнего ребенка. Смотрели и любовались, а я дохла. Любовь – прежде всего – делать дело, иначе это ТУПИК – как море для не-пловца: меня». Марина не была «пловцом» в житейском море. В этом ее трагедия. И в этом – ее счастье, ибо нас, не умеющих «плавать» на земле много. И потому боль Марины – отзывается в каждом сердце, принявшем ее стихи как откровение, как свою собственную исповедь.
Да, Марина была мужественной, сильной, но и - невероятно беспомощной. «Будьте моим оплотом!» - умоляла она Родзевича, потом Пастернака, а Рильке просила: «Позволь мне смотреть на тебя каждый миг моей жизни, как на гору, которая охраняет меня, словно каменный ангел-хранитель», ибо там, в глубине подсознания, в самой своей сердцевине, она, как и все мы, нуждалась в подобном оплоте: близком человеке, который подставит плечо, возьмет за руку и поведет дальше – в ангеле-хранителе. И Марина поняла это, когда узнала любовь Родзевича, когда осознала себя не только как душу, дух, но и как женщину. В письме А. Бахраху она писала: «Может быть, этот текущий час и сделает надо мной чудо – дай Бог, м.б., я действительно сделаюсь человеком, довоплощусь…»
Так вот, тогда, 31 августа 41-го, не было этого оплота, этого близкого, который бы вернул Марину в Москву, наладил быт, устроил на работу. Не было этой протянутой, дающей руки, а были кругом руки – предающие. Вся страна тогда была предающей: доносили не только соседи, доносили близкие родственники, друзья (достаточно почитать протоколы допросов Ариадны Эфрон и Сергея Эфрона). Был нарушен этот основной закон, при котором могла существовать Марина: закон протянутой руки. Ибо Марина никогда не предавала и не могла построить счастье на чужих костях (из письма Бахраху: «Никакая страсть не перекричит во мне справедливости…Отсюда все мои потери. Мужчины и женщины беспощадны, пощадны только души. Делать другому боль, нет, тысячу раз нет, лучше терпеть самой, хотя рождена – радоваться. Счастья на чужих костях – этого я не могу. Я не победитель…» И потому, когда Сергей вернулся и узнал о романе Марины с Родзевичем, она этот роман прервала, ибо знала, что без нее Сергей пропадет). В тогдашней России это стало нормой. Поэтому самоубийство Марины это не просто трагический конец великого поэта, но это протест против режима, против той лжи и предательства, которые ее окружали.
….Марина подарила жене Эренбурга серебряный браслет. В день ее гибели, браслет разломился пополам, как от удара молнии. Так смерть Марины, которая долгое время осознавала себя не женщиной, но духом, отозвалась и на земном плане.
Елена Нигри.
Метки: цветаева статьи |
Марина Цветаева. "Федра" отрывок |
Дневник |
Началом
Взгляд был. На путях без спуска
Шаг был. Ошибаюсь: куст был
Миртовый - как школьник в буквах
Путаюсь! - началом звук был
Рога, перешедший - чащ звук -
В чаш звук! Но меднозвучащих
Что - звук перед тем, с незримых
Уст! Куст был. Хруст был. Раздвинув
Куст, - как пьяница беспутный
Путаюсь! - началом стук был
Сердца, до куста, до рога,
До всего - стук, точно бога
Встретила, стук, точно глыбу...
- Сдвинула! - началом ты был,
В звуке рога, в звуке меди,
В шуме леса...
Ипполит
Коль не бредишь...
Федра
Ты - сквозь ветви, ты - сквозь вежды,
Ты - сквозь жертвы...
Ипполит
...Ты - так брежу
Я.
Федра
Смертельного не пишут
В письмах, - шепчут!
Ипполит
То ли слышу?
Федра
Для тебя меня растили
Дебри Крита!
Ипполит
То ли... ты ли...
Федра
Неприступная - с другими!
То, любимый, я, любимый!
Тише жемчуга несомый
В створках сердца...
Ипполит
Каб не слово!
Федра
Слаще первенца носимый
В тайнах лона...
Ипполит
Каб не сына
Слово!
Федра
Мертвая, - нет сраму!
Эти звезды!
Ипполит
Эти ямы!
Федра
Деревцо мое! Утес мой!
Эти кудри!
Ипполит
Эти космы!
Федра
Вразуми меня, дурную!
К шкуркам ланичьим ревную,
Устилающим пещеру.
Деревцо стояло, щедрой
Тенью путников поило.
Это я его спалила
Исступлением, тоскою.
Каждый вздох листочка стоил
Бедному, - румян: не смыслишь!
Сколько вздохов - столько листьев.
Не листва-нова - жизнь сохнет!
Сколько листьев - столько вздохов:
Задыханий, удушений...
Лучезарная? Да тени ж
Тень! Вся краска на постели
Ипполитовой. Не целил,
А попал. Ребятам на смех
Малым: не стрелял, а насмерть.
Но под брачным покрывалом
Сна с тобой мне было б мало.
Кратка ночка, вставай-ёжься!
Что за сон, когда проснешься
Завтра ж, и опять день-буден.
О другом, о непробудном
Сне - уж постлано, где лечь нам -
Грежу, не ночном, а вечном,
Нескончаемом, - пусть плачут! -
Где ни пасынков, ни мачех,
Ни грехов, живущих в детях,
Ни мужей седых, ни третьих
Жен...
Лишь раз один! Ждав - обуглилась!
Пока руки есть! Пока губы есть!
Будет - молчано! Будет - глядено!
Слово! Слово одно лишь!
Ипполит
Гадина.
Метки: цветаева драматургия |
Страницы: | [1] |